Влияние языка на мышление: Язык влияет на мышление с младенчества

Язык влияет на мышление с младенчества

Услышанные слова помогают думать маленьким детям – даже тем, которые говорить сами ещё не умеют.

Обычно мы считаем, что язык лишь отражает особенности нашего видения, наших мыслей и чувств. Но может ли сам язык влиять на наше мышление?

С помощью чужих слов ребёнок учится понимать мир ещё до того, как начинает говорить сам. (Фото AdinaVoicu / pixabay.com.)

Раньше это был вопрос сугубо умозрительный, но в последнее время всё чаще появляются экспериментальные работы, из которых следует, что – да, язык воздействует на сознание. Так, в 1991 году в журнале Cognition была опубликована статья, в которой говорилось, что корейцы по сравнению с англичанами больше обращают внимания на то, как объекты соединяются друг с другом, насколько хорошо они друг к другу подходят.

В 1997 году в том же Cognition появилась похожая работа, но уже про японцев – они, как оказалось, предпочитают группировать предметы в соответствии с материалом, из которого они сделаны, тогда как английский выводит на первое место форму.

В 2007 году в журнале PNAS была опубликована статья, в которой говорилось, что русскоязычные люди быстрее различают оттенки синего цвета, нежели англоязычные. Наконец, год назад мы писали об экспериментах с двуязычными людьми, говорящими на английском и немецком языках: оказалось, что их мировосприятие отчасти меняется, и меняется именно под влиянием второго языка – другой синтаксис заставляет иначе смотреть на происходящее.

Возникает вопрос, в каком возрасте впервые проявляется влияние языка на мышление. И, казалось бы, сам собой напрашивается ответ, что это происходит в детстве, когда ребёнок выучивается говорить. Исследователи из Северо-Западного университета согласны с такой точкой зрения, но с одной оговоркой – по их данным, язык начинает влиять на сознание ещё до того, как человек произносит своё первое слово.

Девятимесячным детям, ещё не умевшим говорить, показывали ярко-раскрашенных существ, которые, появляясь в случайном порядке в середине экрана, разбегались либо влево, либо вправо, а потом исчезали. Суть опыта состояла в том, что «популяцию» существ обозначали либо одним словом, либо двумя словами, и в последнем случае одно слово предназначалось для тех, кто движется в одну сторону, а другое – для тех, кто движется в другую сторону. Эти слова слышали дети, наблюдавшие за существами.

Затем наступал черёд второй части эксперимента: разноцветные создания снова появлялись в центре экрана, а психологи внимательно следили с помощью специальной аппаратуры, куда посмотрят дети. По направлению взгляда ребёнка можно было понять, чего он ждёт от существа – что оно двинется влево или же вправо. Смысл тут был в том, чтобы понять, появилась ли связь между словесными категориями, обозначавших «правых» существ и «левых» существ, и мышлением. Связь действительно появилась: те дети, которые выучивали две категории, довольно хорошо предугадывали движение фигур; а вот те, которые слышали только одно общее для всех название, предугадать направление движения не могли. Статья по результатам исследования должна вскоре появиться в журнале

Cognition.

Отсюда следует, что ещё в процессе первоначального освоение языка и ещё до того, как человек сам выучивается разговаривать, языковые категории влияют и на наше восприятие, и на умение работать и анализировать то, что нам удалось воспринять.

Возможно, в дальнейшем первоначальный такой языковой эффект изменяется под влиянием новых «данных», как языковых, так и не языковых, однако сам по себе столь раннее взаимодействие сознания и внешней речи весьма примечательно. Очевидно, новые результаты должны привлечь внимание нейробиологов и педагогов, занимающихся проблемами развития мышления.

Как язык влияет на наше мышление

«От жары бамбук потрескался, и лучины разошлись в разные стороны. Так у первых людей появились руки и ноги, а на голове – глаза, уши и ноздри. Но вот раздался особенно громкий треск: «Вааах!». Это у первых людей открылись рты и они обрели дар речи».
«Мифы и предания папуасов маринд-аним».

Язык — неотъемлемая часть человеческого сознания. Мы формируемся благодаря языку, развиваемся, можем общаться друг с другом. Учёные-лингвисты выдвигают множество гипотез, спорят о языковых различиях или выводят универсальные законы. Но заметьте: ребёнок может освоить любой язык, в зависимости от того, где он родился. Если языковая среда смешанная, зачастую дети с раннего возраста могут свободно говорить на нескольких языках. В нас заложены великие способности, которые нужно просто распознать и суметь ими воспользоваться.

В индуизме существует даже богиня речи. Её имя Вач или Вак. И власть её пронизывает все миры, достигает и неба, и земли. Силой её можно возвеличить и бога, и человека. И хоть обитает повсюду, является единой. Те, кого полюбит богиня, сделаются богаты мудростью.
Древние греки тоже весьма почитали ораторское искусство, изучая риторику.
Скандинавские мифы рассказывают о мудреце Квазире, из крови которого был приготовлен особый напиток. Кто тот напиток изведал, становился скальдом или учёным. Так был создан «мёд поэзии».
Есть взаимосвязь: человек, умеющий обращаться со словом, уважаем. Сколько людей можно вдохновить на что-то, позвать за собой, привить какую-либо идею, лишь мастерски складывая слова?

Лао Цзы говорил: «Будьте внимательны к своим мыслям, они начало поступков». Но ведь и мысли наши состоят из слов. Выучив в детстве родной язык, мы все, в той или иной степени, живём дальше под его влиянием. И только, если начинаем учить чужие языки, можем заметить эти тонкие нити, определяющие нашу реальность. «Надо же! А я никогда не думал(а) об этом с такого ракурса». Такие привычные категории как время, пространство, родовая принадлежность заметно сказываются на нашем образе мыслей. Для европейского человека время тождественно прямой линии: прошлое — настоящее — будущее. А, например, представители племени юпно (Папуа-Новая Гвинея), когда будут говорить о прошлом, покажут направление вниз по склону горы, а если о будущем — вверх (причём покажут не рукой, а движением носа). Племя австралийских аборигенов, что говорят на языке куук таайорре, не скажут «слева-справа» или «впереди-позади». Они чётко сориентируются по сторонам света, о чём и сообщат. »Эй, у тебя муравей на юго-восточной ноге». И незнакомая местность или помещение их нисколько не смутят. С детства привычные к таким категориям в языке, они обладают потрясающей, на наш взгляд, способностью к ориентированию в пространстве. Время и пространство — формы существования материи. Базовый фундамент, с помощью которого мы собираем дальнейшее представление об окружающем нас мире.

Есть языки, в которых нет числительных. Если вы родились, там где на них говорят, вы не сможете ничего сосчитать.
Есть языки, где много слов для обозначения одного предмета или его качества. Для обозначения снега и льда в группе саамских языков (Норвегия, Швеция, Дания) есть 180 слов, а для обозначения оленей — около 1000 слов. В киргизском языке есть около десяти названий возрастных групп лошадей.
Есть языки, где много слов для определения оттенков цвета, а есть такие, где весь спектр определяется в речи как «светлое» и «тёмное».
В испанском языке нет среднего рода, а в некоторых австралийских языках до 16 родов.
Кстати, в книгах Терри Пратчетта о Плоском мире, персонификация Смерти имеет мужской род, так же как в немецком языке. А мы привыкли говорить о ней в женском роде.

Мир удивителен и разнообразен. Даже основополагающая человеческая характеристика — речь — дробится на множество различных языков. Живых языков насчитывается более 7 тысяч. Мы не выбираем язык, так же как не выбираем родителей. И воздействие языка нами не отслеживается, потому что ощущается естественным: мы думаем на нём, говорим на нём, нам в голову не приходит, что наши представления о мире завязаны на языковой структуре.

Изучение другого языка — это уникальный шанс сломать шаблоны восприятия, попробовать изменить образ мышления, посмотреть на мир чужими глазами. Это не одномоментное озарение, требуется время и усилия, чтобы вникнуть в чужой язык, в непривычные идеи. Но неизбежно и необратимо ваш мир расширится.

Влияет ли язык на восприятие мира?


Гай Дойчер, автор книги «Через языковое стекло: почему мир выглядит по-другому в других языках?», в интервью Радио «Свободная Европа»/Радио «Свобода» утверждает, что языки могут влиять на то, как люди воспринимают предметы, географию и даже цвет.

— На скольких языках вы говорите?

— В детстве я говорил на иврите. Я вырос в Израиле полностью одноязычным. Потом я выучил несколько языков в школе, в основном — английский, но также и немецкий, арабский и немного латинский. Будучи студентом, я провел некоторое время в Скандинавии и в какой-то момент могу сносно говорить по-датски и по-шведски. Языки, по которым я специализируюсь в моей научной деятельности, — это языки древней Месопотамии, на которых, в некоторых случаях, уже четыре тысячи лет никто не говорит. Я могу на них читать, но я не могу говорить. Но даже если бы и мог, то говорить на них было бы не с кем.

— Многие говорят, что язык формирует наше мышление, поскольку понятие, которое легко можно определить в одном языке, может быть невозможным в другом, просто из-за отсутствия подходящего слова. Есть ли правда в такого рода утверждениях?

— Я не думаю, что наш родной язык может помешать нам понять то, что люди с другими языками могут легко понять. Одно из основных утверждений, которые

Нет ничего, что нельзя было бы объяснить кому-то на его родном языке, даже если у них нет готового ярлыка ко всем понятиям.

можно услышать повсюду, обычно не от лингвистов: что «носители некоторых языков просто не могут понять наше понятие, какое бы оно ни было — демократия или свобода, то или это, — потому что в их языке нет для этого слова». Это, я думаю, совершенно неправильно. Нет никаких доказательств того, что люди, говорящие на определенном языке, не могут понять то, что другие понимают, потому что у них нет простого слова для этого. Нет ничего, что нельзя было бы объяснить кому-то на его родном языке, даже если у них нет готового ярлыка ко всем понятиям.

— И всё же вы утверждаете, что наш язык влияет на форму нашего мышления просто потому, что создает то, что вы называете «привычкой разума».

— Возможно, наиболее красочный пример, который приходит на ум, — это то, как разные языки описывают пространство вокруг нас. Есть языки, в которых не используются термины типа «право» и «лево», или даже «впереди меня» и «позади меня». Вместо этого, они просто используют географическое направление для всего. Сейчас я бы сказал: «Я разговариваю с вами и стою

Лингвист Гай Дойчер. перед телефоном». А они бы сказали: «Я разговариваю к югу от телефона». Или я бы сказал: «Справа от меня стоит чашка чая», а они бы сказали: «К востоку от меня стоит чашка чая». Для нас это звучит фантастично, но существуют языки и общества по всему миру, которые на самом деле так говорят.

— Вы приводите пример того, как географическое ориентирование может подвести человека, который внезапно оказался вне своего знакомого окружения.

— Есть случай с маленьким мальчиком на острове Бали в Индонезии, который очень хорошо танцевал. Канадский музыковед 1930-х годов, живший на острове, организовал для мальчика уроки с преподавателем в другой деревне, так как в деревне мальчика не было подходящего учителя. Он оставил его там и вернулся через несколько дней в надежде увидеть мальчика танцующим с новыми навыками. Однако он обнаружил, что мальчик не получил никаких уроков, поскольку не мог понять инструкции преподавателя.

И причиной тому было то, что все эти инструкции включали географические направления. Преподаватель говорил «сейчас сделай один шаг на юг» или «подними свою западную руку» и тому подобное. И хотя у мальчика не было бы ни малейших проблем, чтобы понять всё это в своей деревне, поскольку знал все направления, в другой деревне он потерял ориентацию, поскольку окружающая местность была другая и он просто не мог ее понять.

— В некоторых языках, к примеру в английском, неодушевленные предметы не имеют рода. Во многих других языках это есть. Это осознание рода как-то влияет на мышление?

— Если ваш язык обязывает вас говорить о деревьях, окнах, стульях и других неодушевленных предметах как о мужчинах и женщинах, только одна эта привычка прививает вашему разуму очень сильные ассоциации мужества или женственности этих предметов. Это было довольно тщательно проверено в большом количестве языков. Если «мост» в вашем языке — женского рода, как в немецком (Brücke), то носители этого языка ассоциируют с мостами более женские качества.

Они обычно думают о них больше о как стройных и тонких, элегантных и

Языки не влияют на логическую способность мыслить, но они могут сильно повлиять на такие вещи, как ассоциации, которые мы даем всему миру вокруг нас.

прекрасных. Если ваш язык говорит, что мост — мужского рода, как к примеру испанский (puente), то носители этого языка ассоциируют с мостами мужские качества — сильный, прочный, массивный. Языки не влияют на логическую способность мыслить, но они могут сильно повлиять на такие вещи, как ассоциации, которые мы даем всему миру вокруг нас.

— Вы также утверждаете, что в некоторых языках их носители по-другому воспринимают цвета. Не могли бы вы привести пример?

— Русский язык является интересным, поскольку в нем существует два отдельных слова на то, что в английском было бы dark blue and light blue. В русском языке это синий и голубой. Они звучат совершенно по-разному и не имеют никакого этимологического соединения. По сути, они считаются двумя различными цветами, как в английском были бы, скажем, синий и зеленый. Это не значит, что англоязычные люди, использующие одно и то же название для обоих цветов, не могут отличить синий от голубого.

Но это значит то, что русскоязычные люди — как те, у которых русский является родным языком, так и те, кто вырос в окружении, где русский язык являлся доминирующим вторым языком, и кто свободно на нем говорит, — натренировали свой мозг преувеличивать разницу между синим и голубым. И этого не происходит в английском.

Перевод статьи осуществлен Казахской редакцией Радио «Свободная Европа»/Радио «Свобода». Автор перевода — Анна Клевцова.

Язык и мышление — кто кого?

Всё же идея не была забыта, и лингвисты по всему миру стали искать способ доказать её или опровергнуть. Например, психолог Бенджамин Блум отмечал, что в китайском языке нет грамматической формы условного наклонения (если бы… тогда я бы…). По его наблюдениям, китайцы действительно меньше, чем европейцы, склонны к тому, чтобы строить догадки или оправдания нереальным ситуациям. Подобные исследования, только в японском языке, проводила лингвист Ниекава-Ховард. Она обнаружила особую форму глагола, которая означала что-то вроде «я был вынужден это сделать, а потому не несу ответственность». Наблюдая за поведением людей, родным языком которых был японский, она заметила, что они редко берут на себя ответственность за свои действия, даже если эти действия достойны похвалы (!). Мол, «обстоятельства так сложились».

Нужно разделить эти предметы на две группы по какому-то одному признаку. Что первое вам пришло на ум?

Похожий эксперимент был проведён между двумя группами людей: одна — говорила на английском языке, а другая — на языке индейцев навахо. Дело в том, что в языке последних нельзя просто сказать «бросить» — слово меняется в зависимости от того, какой формы предмет вы бросаете. Учёные заинтересовались, повлияет ли язык на поведение навахо в тех ситуациях, когда ничего бросать не нужно. Результаты были потрясающие: дети, у которых английский был родным языком, гораздо реже классифицировали предметы по форме, чем их навахо-говорящие сверстники.

Если вам на ум сначала пришли круги и квадраты, это вовсе не значит, что в вас течёт кровь коренных американцев (помните, дело в языке, а не в национальности). Поймите, не все тестируемые отвечали одинаково, и вы просто оказались в статистическом меньшинстве.

О гипотезе Сепира-Уорфа вы могли услышать в фильме «Прибытие». Главная героиня изучает язык инопланетян, и её разум меняется так сильно, что она начинает видеть будущее. Сценарий объясняет это как раз теорией лингвистической относительности: начав говорить на языке пришельцев, начинаешь видеть мир и думать как пришельцы. Возможно ли подобное и имеет ли это какую-то научную подоплёку — именно это мы и обсудим в нашей статье.

Особенно чётко влияние языка на мышление можно проследить у народов, на которые мало повлияла всемирная глобализация. Возьмём, к примеру, австралийских аборигенов гуугу йимитхирр. В большинстве языков мира человек ориентируется в пространстве относительно себя (стол передо мной, кровать справа от меня и т. д.). А на языке этого народа принято говорить «стол к северу отсюда», «кровать к западу отсюда». Если нужно будет показать на предмет, находящийся за спиной у говорящего, он просто покажет на себя, то есть как бы сквозь. Вот такие они австралийские аборигены!

Но пока гипотеза Сепира-Уорфа ещё не принята всем научным сообществом. Наблюдения Блума не удалось подтвердить на практике, а многие другие тесты дают нестабильные результаты. Например, эксперимент с определением и запоминанием цвета — в некоторых языках одно слово может означать несколько цветов (голубой и синий, синий и зелёный и т. д.). Учёные ожидали, что владеющий таким языком будет хуже различать и запоминать последовательность этих цветов. Не тут-то было: многие тестируемые справлялись не хуже тех, в языке которых были все цвета радуги.

Влияет ли язык на мышление? Меняемся ли мы, говоря по-английски?

Меняется ли человек, когда начинает говорить и думать на другом языке? Как сильно знание английского влияет на мировоззрение и действительно ли помогает изменить себя и свою жизнь? Психологи утверждают, что чужой язык создаёт новую реальность, в которой нет прежних запретов и ограничений. Когда мы начинаем думать на иностранном языке, то чувствуем себя увереннее и свободнее.

Всем известно, что речь определяет сознание. Маленький ребёнок впитывает не только значение услышанного от взрослого слова, но и сопровождающие его эмоции, тон, звучание. Это останется с ним на всю жизнь. Далее, маленький человечек будет вкладывать в каждое новое слово свой собственный опыт и уникальную историю. То же самое происходит и со взрослыми людьми. Любое незнакомое слово – это новая абстракция, которую каждый наполняет своим личным смыслом.

Своеобразный терапевтический эффект английского языка заключается в том, что человек начинает говорить о волнующей его проблеме иными словами, мысленно отстраняясь от привычных конструкций. Ситуация воспринимается с новой стороны. Сложности перестают казаться непреодолимыми. Существуем мнение – сколькими языками человек владеет, столькими разными жизнями он живёт. Мы словно переключаем кнопки в фантастическом шлеме виртуальной реальности, за секунды превращаясь то в чопорного англичанина или элегантного француза, то пунктуального немца или улыбчивого итальянца. Расширяя свои границы, мы начинаем видеть мир другим, а, следовательно, испытывать другие ощущения в этом новом мире. При этом восприятие действительности определяется тем, на каком языке говорит человек в данную минуту. От этого могут зависеть  даже симпатии и антипатии!

Некоторые студенты, застенчивые в обычной жизни, переходя на английскую речь, поразительно меняются. Они становятся общительными и не боятся открыто выражать свои чувства. Новый язык открывает в них новую личность, которая вырывается из прежнего «мирка» и доказывает, что человек способен на большее. Даже незначительные грамматические нюансы способны оказывать исподволь глубокое воздействие на наше мировоззрение. Поговорка «As many languages you know, as many times you are a man» иллюстрирует, что чем больше языков знает человек, тем шире его кругозор. Согласно гипотезе лингвистической относительности Сепира-Уорфа, структура языка влияет на воззрения его носителей и стимулирует их познавательные способности. Мы начинаем перенимать традиции, культуру, стиль жизни и привычки других народов. Мозг начинает «работать в двух режимах», позволяя лучше понимать не только своих соотечественников, но и представителей англоговорящих стран.

И ещё небольшое дополнение к вышесказанному… Человеческий мозг – сложная система, состоящая из множества частей, взаимосвязанных друг с другом. Благодаря огромному количеству нейронных связей, включающих активность тех или иных участков головного мозга, мы можем принимать решения, совершать какие-либо действия, выражать эмоции и т.д. Обучение чему-то новому способствует формированию новых нейронных связей и изменению уже существующих. Учёные считают, что изучение и практическое применение иностранного языка, в частности английского, защищает человека от синдрома Альцгеймера, так как активная мозговая деятельность является лучшей профилактикой данного недуга. Иностранный язык – идеальный способ тренировки памяти и отличная возможность сделать мышление более гибким и адаптивным, что помогает в итоге противостоять проблемам старости.

В мире есть множество людей, знающих несколько иностранных языков. Это действительно возможно! Советы полиглотов – бесценный опыт, которым они стремятся поделиться со всеми желающими говорить не только на родном языке.

Лев Толстой – один из самых известных полиглотов России. В его арсенале 15 языков, среди которых древнееврейский, греческий, польский, украинский. Великий писатель утверждал, что зная английский, можно освоить любой другой европейский язык всего за три месяца.

Дмитрий Петров – телеведущий популярного реалити-шоу «Полиглот». Дмитрий может читать на 50 языках и постоянно работает с английским, французским, итальянским, испанским, немецким, чешским, греческим и хинди. Его советы – заниматься ежедневно, тренироваться писать на изучаемом языке или вести на нём дневник, общаться с носителем, изучать страну выбранного языка.

Бенни Льюис – ирландский полиглот и автор одной из современных методик быстрого освоения иностранного языка рекомендует:

  • С первого дня обучения проговаривать всё вслух, чтобы речевой аппарат быстрее привыкал к иностранным словам.
  • Поначалу уделять внимание самым обычным фразам: «I want to sleep / Я хочу спать», «I’m hungry / Я голоден».
  • Быть готовым уделять изучению языка большую часть своего свободного времени.
  • Первое время не волноваться из-за грамматики. Главная задача на начальном уровне – освоение базовой лексики.

Почему бы не попробовать заняться изучением английского языка прямо сейчас вместе с Wall Street English?

Влияние мышления на язык (ВВП)

Автор — Элинор Рош, Калифорнийский университет, Беркли.

Книга «Введение в психологию». Авторы — Р.Л. Аткинсон, Р.С. Аткинсон, Э.Е. Смит, Д.Дж. Бем, С. Нолен-Хоэксема. Под общей редакцией В.П. Зинченко. 15-е международное издание, Санкт-Петербург, Прайм-Еврознак, 2007.

Статья из главы 9. Мышление и речь​

Неужели язык ставит нас в рамки какого-то особого мировоззрения? Согласно самой эффектной формулировке гипотезы языкового детерминизма (Whorf, 1956), грамматика каждого языка представляет собой воплощение метафизики. Например, тогда как в английском есть существительные и глаголы, язык нутка оперирует только глаголами, а язык хопи разделяет реальность на две составляющие: мир явный и мир неявный. Уорф утверждает, что подобные языковые различия формируют у носителей языка образ мышления, непонятный для других.

Какие факты говорят в пользу влияния языковых различий на мышление? На метафизическом уровне, чтобы обосновать свою точку зрения, Уорф приводил странные на слух буквальные переводы с языков североамериканских индейцев. Но буквальный перевод с любого языка, даже такого знакомого, как французский или немецкий, звучит одинаково странно. На уровне целых сообществ нельзя в целях эксперимента изолировать друг от друга язык, культуру и мышление. Несмотря на то что различие в мировоззрении, или «метафизике», было подтверждено документально, как в случае восточной традиции медитации, выяснилось, что способность народов понимать эти традиции зависит от того, какие у них существуют обычаи, а не от того, каков их родной язык или какой язык они учат (Rosch,1997).

По менее радикальному утверждению Уорфа, грамматические категории (например, имя существительное и глагол в английском или классификаторы формы в языке навахо) влияют на память или на такие стороны мышления, как способность к классификации. Это можно проверить с помощью экспериментов, но пока полученные данные большей частью свидетельствуют об обратном. Например, грамматические категории не могут способствовать развитию памяти так же, как семантические (единицы значения, например растения или животные). Если кто-то говорит на языке с системой классификаторов формы, это не значит, что ему легче классифицировать предметы по форме, чем по цвету. Возможно, грамматические категории обрабатываются настолько автоматически, что теряют свою семантическую значимость для носителей языка. Или, может быть, специально для речи существует отдельный модуль мышления, который не всегда вступает во взаимодействие с остальной системой значений (Slobin,1997).

Значительная часть исследований взаимодействия мысли и языка проводилась на уровне словарного состава. Если у эскимосов иннуитов есть много слов, обозначающих снег, то влияет ли на их мышление не сам снег, а эти слова как таковые? Но даже лексику сложно изолировать от других факторов. В языке присутствуют названия для предметов окружающей среды (например, «зерно»), слова, которые отображают важные социальные и культурные признаки (например, специальные слова для понятий «мать жены» и «отец мужа»), способы названия признаков, которые не обозначены отдельной лексической единицей (лыжники находят много способов, чтобы выразить разное качество снега), и изменения лексики, отражающие социальные перемены (в английском исчезло разграничение между вежливой формой обращения на «вы» и дружеским «ты»). Считалось, что категория цвета — это идеальная область для исследования словарного состава, поскольку можно дать оценку и цвета (используя знания из физики света), и аспектов мышления (таких, как цветовая память) вне зависимости от языка. Однако полученные данные наводят на мысль, что большая часть сведений о цвете и о его опознавании определяется зрительной системой человека, в то время как язык выполняет лишь второстепенную функцию (Hardin & Maffi, 1997; Rosen, 1974). Как отметил Слобин, слова — определители местоположения остаются единственной областью, в которой мы находим убедительное доказательство влияния референтной системы языка на мышление (Slobin,1997). Но заметьте, эта сфера ограниченна, а прагматика определения местоположения (местонахождение предметов и ориентация в пространстве) адекватно выражена во всех системах.

Какой вывод можно сделать из всего этого? Несомненно, языковые различия очень важны и представляют большой интерес, но они не существуют изолированно. Постановка научных вопросов в виде дихотомии вырванных из контекста Крайностей, основываясь на которых участники обсуждения должны занять враждебные позиции, как на судебном разбирательстве или в политических дебатах, — это больше проблема нашей культуры (Peng & Nisbett, в печати; Tannen, 1998), чем настоящей науки, которая ведет к прочному знанию. Нам нужно учиться рассматривать отношения между языком и мышлением, а также между другими психологическими полярностями как интересные, но сложные взаимообусловленные явления.

Как язык может определять мышление: языковая относительность и языковой детерминизм

Никто не спорит с тезисом, что язык и мышление оказывают друг на друга значительное влияние. Однако существуют разногласия по поводу утверждения, что каждый язык по-своему воздействует на мышление и поступки говорящих на нем людей. С одной стороны, каждый, кто выучил два и более языка, поражается тому множеству особенностей, отличающих один язык от другого. С другой стороны, мы предполагаем, что способы восприятия окружающего мира похожи у всех людей. См.→

Глава 10. БАЗОВЫЕ МОТИВЫ

Вы ведете машину по автостраде, пытаясь успеть на важное для вас интервью по приему на работу. Сегодня утром вы встали позднее, чем было нужно, поэтому вам пришлось отказаться от завтрака, а теперь вас мучает голод. Кажется, будто на каждом рекламном щите, мимо которого вы проезжаете, рекламируется еда — аппетитный омлет, сочные гамбургеры, прохладный фруктовый сок. В животе урчит, вы пытаетесь не обращать на это внимания но вам это не удается. С каждым километром ощущение голода усиливается. Вы чуть не врезаетесь в едущую впереди машину, заглядевшись на рекламу пиццы. Короче, вы охвачены мотивационным состоянием, известным под названием голода.

Мотивация — это состояние, активизирующее и направляющее наше поведение. См.→

Влияние языка на мышление и поведение

Содержание 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

     Актуальность исследования. По сей день наиболее непостижимой и столь же притягательной для изучения со стороны языкознания, психологии, лингвистики, психолингвистики, логики и прочих наук является тема соотношения языка и человеческого сознания. Даже не зная законов, по которым осуществляет свою работу мышление, и только примерно догадываясь, как осуществляется наша речевая деятельность, мы нисколько не сомневаемся, что мышление и язык связаны между собой. Сколько раз в жизни каждому из нас доводилось сообщать кому-либо некую информацию. В данном случае, процесс говорения имеет целью породить процесс понимания у получателя информации.

     Но  существуют случаи, когда мы используем язык не для передачи информации другим людям, а для организации собственного мыслительного процесса: тихонько, шепотом или «про себя» проговариваем слова, а иногда и целые предложения, пытаясь что-то уяснить или понять. И что примечательно — получается! Зачастую мысль, облеченная в слова, как бы материализуется в нашем сознании и становится ясной и  понятной. 

     Актуальность  проблемы взаимосвязи языка и  сознания не единственная в наше время, существует еще ряд невыясненных вопросов, и один из них, на наш взгляд, наиболее интересный: какой элемент в этой связке является доминирующим — язык или мышление; мы говорим, потому что так думаем или мы  думаем, потому что так говорим.  

     Цель  данной работы рассмотреть влияние взаимоотношения языка, мышления, и поведение.

     Для решения поставленной цели мы должны решить следующие задачи:

     1. Исследовать работы ученых, связанные непосредственно с темой отношения языка и мышления;

     2. Описать механизмы, с помощью  которых возможны речевая и  языковая деятельности и процессы мышления;

     3. Описать различные точки зрения  на проблему связи языка и  мышления, в частности, возможно ли существование мышления без языка;

     4. Проанализировать взаимодействия языка и мышления.

     Объект  исследования. Объектом  является влияние языка и мышления на поведение.

     Предмет исследования. Предметом для исследования в данной работе является язык, мышление, поведение. Их понятия, взаимосвязи и отдельные функции.

     Прежде, чем мы приступим непосредственно  к решению поставленных нами задач, дадим определения следующим  понятиям: язык, мышление, сознание, поведение. У швейцарского лингвиста Фердинанда Соссюра мы читаем: язык — это, с одной стороны, социальный продукт речевой способности, с другой — совокупность необходимых условий, усвоенных общественным коллективом для осуществления этой способности у отдельных лиц. «Язык есть система знаков, выражающих идеи…».1 В свою очередь речевой способностью мы можем назвать деятельность, данную нам от природы, т.е. способность воспроизводить звуки.

     Определения мышлению и сознанию мы позаимствовали у психолога Столяренко Л.Д.: «Мышление — наиболее обобщенная и опосредованная форма психического отражения, устанавливающая связи и отношения между познаваемыми объектами…. Мышление позволяет с помощью умозаключения раскрыть то, что не дано непосредственно в восприятии».2

     Сознание — высшая, свойственная человеку форма обобщенного отражения объективных устойчивых свойств и закономерностей окружающего мира, формирования у человека внутренней модели внешнего мира, в результате чего достигается познание и преобразование окружающей действительности».3 Таким образом, мышление является составляющей сознания и соответственно включено в его процессы.

     Поведение — в классической философии и сопряженных с ней дисциплинах — присущее живым существам взаимодействие с окружающей средой, опосредованное их внешней (двигательной) и внутренней (психической) активностью. Термин «поведение» применим как к отдельным особям, индивидам, так и к их совокупностям (поведение биологического вида, социальной группы). Поведение изучается конкретными науками: биологией, этологией, психологией и т.д. Философия включает поведение в предмет своего исследования с целью выявления общих и специфических закономерностей и механизмов взаимодействия материальных систем с окружающей средой, определением роли биологических форм отражения (раздражимости, чувствительности, психики, зачаточного интеллекта) и сознания человека в регуляции поведения. Динамика конкретно-научных представлений о поведении (моделей поведения) тесно связана со сменой концепции детерминизма в науке. Механический детерминизм определял понимание поведение живых существ как автоматические реакции на получаемые извне раздражители (Р. Декарт, Ж. Леб). Органический детерминизм, сложившийся в эволюционном учении Дарвина, позволил раскрыть сложную структуру поведения и объяснить целесообразность реакций через формирование в высшей нервной деятельности животных системы безусловных и условных рефлексов (И. Сеченов, И. Павлов).

     Мышление  и язык связаны тесным образом. К. Маркс рассматривает язык как  «практическое действительное сознание», непосредственную действительность мысли.4 Формирование и развитие категориальной структуры языка отражает формирование и развитие категориальной структуры человеческого мышления. Будучи наиболее тесно связан с мышлением, язык участвует в осуществлении практически всех высших психических функций. Язык выступает как средство хранения, передачи информации, управления поведением. Выделяются два вида языковых порождений: идентификации предметных вещей и средства материализации мысли. Исследования влияния языка на мышление проводились в значительном ряде работ. Появился целый раздел общего языкознания — менталингвистика, изучающий взаимоотношение языка и мышления.

     Большую дискуссию вызвал принцип «языковой относительности» (или гипотеза Сепира-Уорфа), согласно которому поведение людей обусловливается чисто лингвистическими факторами — мы находимся в подчинении «тирании слов». Наряду с положительными моментами, для этой теории характерна определенная переоценка роли языка, его абсолютизация. «Языковое восприятие мира» отражается в следующем любопытном высказывании Б. Уорфа: Система языка не является просто инструментом, в котором воплощаются наши идеи, язык сам участвует в формировании наших идей, в создании программ и планов человеческой активности, в анализе впечатлений, в их объединении… Мы рассекаем природу по тем основным направлениям, которые даны в языке, мы выделяем из нашего опыта те категории, которые заложены в системе языка.5

     Переоценка  роли языка подверглась основательной  критике, отмечалось, что она восходит к работам В. Гумбольта (связь внутренней формы языка и «духа народа») и Л. Вейсгербера (язык — особое виденье мира, третья сила, управляющая людьми). Известные нам исследования и анализ гипотезы проводились на материале естественных языков. Когда мы работаем на ЭВМ, наша совокупная деятельность чрезвычайно сужена, достаточно четко обозначена, используемые языки формализованы. Иными словами, мы имеем дело с достаточно узкой, ограниченной и регламентированной формой деятельности. Правомерно предположить, что чем уже и обусловленней формы деятельности, тем сильнее проявляется принцип влияния языка на деятельность. Не надо забывать при этом, что «за языком» или «вместе с ним» рассматривается его реализация со всеми ограничениями. В этом смысле мы «продлеваем» язык и рассматриваем его вместе с его исполнителем — транслятором — это и есть в нашем понимании ограниченный исходный язык. Выразительность, выбор, особенности алгоритмов, решаемых на ЭВМ, в большой степени зависят от характеристик языка (транслятора, ЭВМ). В этом вполне определенно проявляется влияние языка на мышление.

     Структура работы. Данная работа состоит из введение, основной части, заключения, дан терминологический словарь, где приводится описание понятий используемых в работе и списка использованной литературы. 
 

1.1.Язык  как знаковая система

     Язык и мышление неразрывно связаны между собой, это ни у кого не вызывает сомнения. Язык является необходимым условием возникновения мышления, формой его  существования и способом функционирования. В процессе развития человеческого сообщества и его культуры мышление и язык складываются в единый речемыслительный комплекс, выступающий основанием большинства культурных образований и коммуникативной реальности.

       Мышление главным образом оперирует понятиями как логическими значениями языковых знаков. Строго говоря, проблема значения слова связана не только с мышлением, но и с  сознанием. Ведь кроме логических значений языковых знаков существуют также эмоциональные и эстетические.6

     Знак — это внешнее выражение внутреннего содержания предметов и явлений — их значение. Человек — единственное существо, моделирующее внешний мир при помощи знаковых систем. Знаки — это символы таблицы Менделеева, музыкальные ноты, рисунки, имена и т.д. В любом человеческом сообществе люди реагируют на те или иные знаки в соответствии с культурными традициями, ибо формирование знаковой картины мира и восприятие мира в знаковой системе всегда опосредованно культурой. Знаки, выражающие значения явлений могут иметь либо условный, либо реальный характер (например, местные особенности одежды). Условные знаки, в свою очередь, делятся на специальные и неспециальные. Роль неспециального знака может сыграть, скажем, дерево, используемое как ориентир; специальные знаки — это жесты, знаки уличного движения, знаки различия, ритуалы и т.д.

       Важнейшие условные знаки человеческой культуры — это слова. Предметы и явления окружающей действительности редко полностью подвластны человеку, а слова — знаки, которыми мы их обозначаем, подчиняются нашей воле, соединяясь в смысловые цепочки — фразы. Со знаками, со значениями, которые им придаются, оперировать легче, чем с самими явлениями.

     Язык — главная из знаковых систем человека, важнейшее  средство человеческого общения. К. Маркс, например, назвал язык «непосредственной действительностью мысли». С помощью слов можно интерпретировать другие знаковые системы (например, можно описать картину). Язык — универсальный материал, который используется людьми при объяснении мира и формировании той или иной его модели. Хотя художник может это сделать и при помощи зрительных образов, а музыкант — при помощи звуков, но все они вооружены, прежде всего, знаками универсального кода — языка.

     Любой язык состоит из различных слов, то есть условных звуковых знаков, обозначающих различные предметы и процессы, а  также из правил, позволяющих строить  из этих слов предложения. Именно предложения  являются средством выражения мысли. С помощью вопросительных предложений люди спрашивают, выражают свое недоумение или незнание, с помощью повелительных — отдают приказы, повествовательные предложения служат для описания окружающего мира, для передачи и выражения знаний о нем. Совокупность слов того или иного языка образует его словарь. Словари наиболее развитых современных языков насчитывают десятки тысяч слов. С их помощью благодаря правилам комбинирования и объединения слов в предложения можно написать и произнести неограниченное количество осмысленных фраз, заполнив ими сотни миллионов статей, книг и файлов. В силу этого язык позволяет выражать самые разные мысли, описывать чувства и переживания людей, формулировать математические теоремы и т.д.7

1.2. Функции языка

 

     Язык может быть устным и письменным, он возникает в человеческом сообществе, выполняя важнейшие функции:8

     — выражения мысли или сознания;

     — хранения и передачи информации;

     — средства общения или коммуникативную.

     У высших животных имеются  зачатки звуковой сигнализации. Куры издают несколько десятков звуков, выражающих чувство опасности, подзывающих цыплят, сигналящих о наличии или отсутствии пищи. У таких высокоразвитых млекопитающих, как дельфины, имеются уже сотни звуковых сигналов, что дает основание ученым полагать наличие языка в их коммуникации, и если это так, то нужно будет признать, что существует особая «дельфинья цивилизация». По мнению физиолога И.П.Павлова, сигнализация животных основана на ощущениях и элементарных представлениях, названных им первой сигнальной системой. Она ограничена в объеме передаваемой информации, любая сигнализация животных может выразить столько единиц информации, сколько в ней есть сигналов. Любой человеческий язык может передать и выразить неограниченное количество информации и разнообразных знаний.

1.3. Значение и смысл слова.

 

     Чтобы понять мысль, высказанную на том  или ином языке, человек должен знать значения употребленных в предложении слов (т. е. должен владеть лексикой языка), должен понять связь слов в предложении и уметь и отождествлять различные комплексы звуков, которыми обозначаются те или иные предметы, их свойства и связи (т. е. научиться членить единый поток речи на слова и предложения). Аналогично, чтобы выразить свою мысль, человек должен знать значение употребляемых им слов, уметь связать их в речи и выразить свою речь в звуках, свойственных данному языку.

границ | Язык действительно может влиять на мышление

Введение

Два связанных между собой вопроса если и как язык влияет на ум восходят к заре созерцательного мышления. Поскольку мысль и язык тесно связаны, часто предполагается некоторая форма тесной связи между ними. Периодические дебаты с колеблющимися тенденциями заключаются в том, влияет ли в основном мысль на язык или наоборот (Златев, 2008а).Тезис о том, что язык оказывает существенное влияние на мышление, в сочетании с утверждением, что языки нетривиально различны, широко известен как «гипотеза Сепира-Уорфа». Это довольно вводящий в заблуждение ярлык, введенный Кэрроллом (1956) в предисловии к известному сборнику статей Бенджамина Ли Уорфа Язык, мысль и реальность . На самом деле первоначальная идея сводилась не к эмпирической гипотезе, а к тому, что мы сегодня назвали бы «исследовательской программой», и ее главным инициатором был Уорф.Оглядываясь назад на 60 лет, мы можем теперь заметить, что после длительного периода научного недоверия то, что Уорф (Worf, 1956, p. 213) назвал принципом лингвистической относительности , по-видимому, находит значительную поддержку в междисциплинарных исследованиях со стороны за последние два десятилетия (Lucy, 1992, 1997; Pederson, 1995; Gumperz and Levinson, 1996; Slobin, 1996; Boroditsky, 2001; Gentner and Goldin-Meadow, 2003; Levinson, 2003; Casasanto et al., 2004; Majid et al. ., 2004; Casasanto, 2008; Casasanto, Boroditsky, 2008; Boroditsky, Gaby, 2010; Wolff, Holmes, 2011; Lupyan, 2012).

В то же время тезис о том, что язык влияет на мышление одним или несколькими возможными способами, особенно в сочетании с тезисом лингвистической относительности, продолжает оставаться весьма спорным и время от времени вызывает острую критику, описывая предприятие как фатальное. недостатки (Пинкер, 1994; Маквортер, 2014). С другой стороны, некоторые сторонники тезиса также были относительно односторонними (Durst-Andersen, 2011). Возможно, как утверждает Эллис (1993, стр. 55): «Гипотеза Уорфа, кажется, выявляет худшее в тех, кто ее обсуждает.

В этой статье мы хотим сделать несколько шагов назад и рассмотреть следующие возражения, выдвинутые против проекта. Во-первых, некоторые предположили, что вопрос о влиянии языка на мышление концептуально несостоятелен: поскольку их нельзя даже различить, мысль не может существовать независимо от языка. Второе возражение заключается в том, что невозможно отделить язык от культуры вообще и от социального взаимодействия в частности, а значит, невозможно отнести различия в образах мышления членов разных культурных сообществ к языковым структурам.Третья критика утверждает, что сильный тезис о лингвистическом влиянии методологически замкнут или же ложен, в то время как слабый тезис тривиален. Четвертый вопрос представляет собой не столько возражение, сколько то, что было представлено на пути практического решения дилеммы: поскольку язык потенциально может влиять на мышление от «совсем не» до «полностью», теоретические предложения можно расположить в определенном порядке. клин от «слабого» к «сильному», и вопрос только в том, чтобы определить место языкового влияния на клин, предположительно в сторону слабого конца.

Мы рассмотрим каждую из этих проблем по очереди. Чтобы предвосхитить первые три возражения, мы предполагаем, что сила критики была преувеличена и концептуальных проблем можно избежать. Что касается последнего пункта, мы утверждаем, что по крайней мере некоторые теории «языкового влияния» различаются не количественно, а качественно, в соответствии с двумя независимыми измерениями. Наша цель, таким образом, состоит в том, чтобы показать, что большая часть пренебрежительной критики влияния языка на мысль и лингвистической относительности неудовлетворительна, и тем самым проложить путь для дальнейших исследований.Хотя мы часто ссылаемся на релевантные эмпирические данные, наша цель не в первую очередь эмпирическая — ответить на , как именно язык влияет на мышление, — а прояснить семиотическое пространство, окружающее дебаты. Результатом этого прояснения является (минимум) вывод о том, что язык вполне может влиять на мышление, и что остается определить способы, которыми эта возможность реализуется на практике (Wolff and Holmes, 2011). Такое взаимообогащение концептуальных и эмпирических проблем характерно для новой области когнитивной семиотики (Златев, 2012), которую реализует настоящий подход.

Отделение языка от мыслей

Классическим возражением против возможности убедительной постановки вопроса о языковом влиянии на мышление является отказ от положения, что последнее могло бы существовать даже в отсутствие языка. Философы, по крайней мере, со времен Гумбольдта (который писал: «…идея рождается, становится объектом и возвращается, воспринятая заново как таковая, в субъективный разум. Для этого неизбежен язык», цитируется и переводится Zinken, 2008, fn 10), часто склонялись к такой радикальной позиции, подразумевая, что без языка мы были бы лишены мысли или даже лишены разума.Хотя у этой точки зрения все еще есть сторонники среди философов (Dennett, 1991; Macphail, 1998), ее труднее найти в психологии или науках о языке. Тем не менее, некоторые исследователи вслед за Умберто Матураной (например, Maturana, 1988), которые уделяли особое внимание роли языка (или языка) в «конструировании реальности», по-видимому, принимают версию этой точки зрения:

Существующий тупик в изучении этого отношения (т. е. между языком и сознанием) не может быть преодолен до тех пор, пока сама проблема не будет переформулирована, чтобы избавиться от внутренне присущего ей дуалистического предположения, что на самом деле существует явление, называемое «языком». ‘, который онтологически независим от явления, именуемого ‘сознанием’.’ […] ум не может быть понят без и вне языка.

(Кравченко, 2011, с. 355)

В некоторых отношениях с такими утверждениями вполне можно согласиться, например, ошибочно трактовать язык и мышление как принципиально разные «модули» или «представления» (Лупян, 2012), но тем не менее утверждать, что язык и мышление не следует отождествлять , так как это замкнуло бы ключевой вопрос об их взаимосвязи (Выготский, 1962).

Удобным определением языка, принятым в некоторых из наших ранних работ, является определение преимущественно конвенциональной семиотической системы для общения и мышления (Златев, 2007, 2008b).Это включает в себя то, что языки, по сути, являются «социально разделяемыми символическими системами» (Nelson and Shaw, 2002), которые развивались на протяжении тысячелетий и развиваются у детей в течение многих лет, чтобы выполнять две основные функции: обмен опытом и улучшение познания. Действительно, это определение подразумевает, что мышление не невозможно без языка и что эти два явления можно рассматривать как разные, например: «Язык вторгается в наше мышление, потому что на нем удобно думать» (Бауэрман и Левинсон, 2001, с.584). Под «мыслью» мы по существу подразумеваем опосредованное познание . Это примерно соответствует тому, что иногда называют «высшими познавательными процессами», при которых разум не полностью погружается в практические заботы «здесь и сейчас», а скорее использует различные структуры и процессы сознательного осознания, такие как мысленные образы, эпизодические действия. воспоминаний или явных ожиданий, чтобы сосредоточиться на намеренных объектах, которые не присутствуют в восприятии. Нам кажется, что это достаточно хорошо соответствует народно-психологическому понятию «мысль» и «мышление».Стоит отличать это, хотя бы аналитически, от неопосредованных форм познания, включающих (сознательные и неосознанные) процессы восприятия, движения, процессуальной памяти и имплицитного антиципации. Мы предлагаем, чтобы вопрос о «языковом влиянии на мышление» можно было охарактеризовать таким образом. Это не исключает возможности того, что язык может в некоторых случаях даже «модулировать» восприятие (Лупян, 2012), поскольку засвидетельствованное наличие такой модуляции — почти во всех случаях оказывающееся преходящим и контекстно-зависимым — также может интерпретироваться как Пример языкового посредничества.

При этих экспликациях ключевых понятий что свидетельствует о том, что только язык может породить мысль, или, другими словами: служить «единственным посредником» познания? Феноменологический анализ (например, Мерло-Понти, 1962/1945; Гуссерль, 1989/1952) и психологические исследования показывают, что опосредованное познание возможно без языка. Например, обезьяны способны принимать решений на основе суждений о том, знаком ли данный стимул или нет, что трудно объяснить без эпизодической памяти (Griffin and Speck, 2004).Шимпанзе и орангутаны, по-видимому, способны к планированию на (ближайшее) будущее (Osvath and Osvath, 2008), и, по крайней мере, шимпанзе и бонобо демонстрируют поведение, такое как утешение и тактический обман, которые требуют от человека поставить себя «в шкуру» кто-то еще, известный как когнитивная эмпатия (Престон и де Ваал, 2002). Конечно, есть формы мышления, бесспорно лингвистически опосредованные: внутренняя речь, сложное планирование, автобиографическая я-концепция (Нельсон, 1996).Мало кто усомнится в том, что язык играет конститутивную роль в таком «лингвистическом мышлении», хотя остается много вопросов относительно того, в какой степени это так и с помощью каких «механизмов» это реализуется (Bowerman and Levinson, 2001; Casasanto, 2008; Wolff). и Холмс, 2011). Дело в том, что не все случаи мышления и тем более познания вообще соразмерны языку. Таким образом, вопрос о языковом влиянии на мышление можно сформулировать довольно просто: в какой степени и каким образом язык опосредует познание?

Встречный тезис мог бы состоять в том, что даже если мышление и язык могут быть принципиально (онтологически) различимы, это невозможно методологически – для «языковых» существ, таких как мы.Этот вопрос ясно проявляется в эмпирических исследованиях лингвистической относительности: как и в случае с принципом относительности Эйнштейна, предполагается, что некая форма стабильной «реальности» способна в первую очередь установить различия между «измерениями» или перспективами. Эту реальность не нужно понимать, как инвариантность света в теории Эйнштейна, как нечто строго независимое от разума, а скорее как мир восприятия (Мерло-Понти, 1962/1945). Многие читатели предполагаемого релятивиста Уорфа с удивлением обнаруживают многочисленные ссылки на такой универсальный уровень опыта.

Чтобы сравнить способы, которыми разные языки по-разному «сегментируют» одну и ту же ситуацию опыта, желательно сначала проанализировать или «сегментировать» опыт таким образом, который не зависит от какого-либо языка или лингвистической группы, и который будет одинаковым для всех наблюдатели

(Уорф, 1956, стр. 162).

При описании различий между [языками] … мы должны иметь способ описания явлений с помощью нелингвистических стандартов и терминов, которые относятся к опыту, который должен быть у всех людей, независимо от их языка или философии

(Уорф и Трагер, 1938, с.6).

Даже если другие отрывки из сочинений Уорфа могут быть прочитаны как предположения о том, что мышление полностью зависит от языка (Brown, 1976), подобные цитаты ясно показывают, что Уорф принял долингвистический способ репрезентации, на который еще не повлиял язык, и отсюда необходимость сравнивать языки по степени их отклонения от такого опыта. В самом деле, как показывают приведенные выше цитаты, Уорф даже считал это методологической необходимостью. Эта позиция принимается во всех текущих эмпирических исследованиях в области лингвистической относительности, таких как типология событий активного поля движения (Talmy, 2000), где исследуется, коррелируют ли кросс-лингвистические различия в выражениях движения с нелингвистическими категоризациями (например,г., Слобин, 2003). Такие исследования предполагают предварительный анализ самой области, т. е. анализы, которые требуют возможности классифицировать опыт «независимо от любого языка или лингвистической группы». В предыдущей работе мы предложили именно такой анализ движения на основе трех бинарных параметров ( ТРАНСЛОКАТИВНЫЙ, ОГРАНИЧЕННЫЙ, ПРИЧИНЕННЫЙ ), различающих восемь видов двигательных ситуаций (Златев и др., 2010). Это обеспечило лучшую концептуальную основу для описания семантических различий между языками в выражении движения (Blomberg, 2014), чем исходная структура Talmian.Такой анализ является необходимой предпосылкой для постановки вопросов по Уорфу.

Подводя итог, можно сказать, что определение языка и мышления таким образом, чтобы оно одновременно соответствовало явлениям и позволяло их различать и соотносить, является первой предпосылкой для дальнейших исследований их взаимосвязи. Случайные заявления о том, что такое различие онтологически или методологически невозможно, по-видимому, проистекают из сильных теоретических предубеждений, а не из концептуальной необходимости или эмпирических данных.

Диссоциация языка и культурного контекста

В некоторой степени аналогично критике из предыдущего раздела Бьорк (2008) утверждает, что современные исследования лингвистической относительности, часто называемые «неоуорфскими» (ср. McWhorter, 2014), придерживаются упрощенного и статического взгляда на язык:

Нео-Уорфианские исследования исследуют роль языкового разнообразия в отношениях языка и мышления, и, таким образом, язык исследуется прежде всего как «особые языки», такие как английский, цельталь, голландский или юкатекский майя.Конкретные языки рассматриваются как разграниченные, когнитивно репрезентированные системы, которым присуще языковое значение. То есть лингвистическое значение дается системой до любой конкретной ситуации использования языка. Термин «язык», который иногда используется в дискуссиях об относительности в отличие от «языков», по-видимому, относится к общим аспектам наличия «языка», кода. Когда упоминается коммуникация, это тоже кажется общим аспектом использования «языка».

(Бьорк, 2008, стр.125–126)

Конечно, язык — это нечто большее, чем использование определенного «кода»: фактическое, ситуативное использование языка, которое также тесно переплетено с социокультурными практиками. Например, изучение влияния языка на пространственное познание было бы упрощением, если бы оно рассматривало только «пространственные выражения», такие как предлоги. Скорее их следует рассматривать как элементы социальных практик или «языковых игр» (Wittgenstein, 1953), неотделимых от действий, в которых они участвуют, таких как спрашивание направлений и указание местоположения объектов, событий, мест и людей.Иными словами, язык необходимо понимать как социокультурно обусловленное : «Языковое значение неотделимо от социальных практик (языковых игр), в которых используется язык. Владение языком встроено в культурный фон человека и в значительной степени его формирует» (Златев, 1997, стр. 5). Следовательно, только реальные языковые практики могут воздействовать на мышление. Утверждать, что языковые структуры — как отдельная и отдельная «переменная» — могут функционировать как причины когнитивных различий у носителей разных языков, значит вызывать в качестве причин абстрактные и онтологически подозрительные сущности (Berthele, 2013).

Как и прежде, мы можем частично согласиться с такой критикой, но считаем, что она и преувеличивает проблему, и недооценивает методологическую изощренность неоуорфовских исследований, где учитываются такие факторы, как частота использования (Slobin, 1996; Casasanto , 2008). Концептуально понятие языка действительно должно включать и, возможно, даже отдавать предпочтение ситуационно и культурно встроенному дискурсу. Но это не означает, что онтология языка должна ограничиваться таким дискурсом и тем самым исключать «конкретные языки», такие как английский, цельталь, нидерландский, или общее представление о наличии языка, связанное с конкретными универсальными свойствами (такими как вытеснил ссылку и предикатив ).Эти три аспекта: ситуативный дискурс, конкретный язык и язык в целом фактически появляются как отдельные уровни языка в металингвистической структуре Козериу (1985), как показано в его матрице уровней и точек зрения, показанной в таблице 1. Этот явно плюралистический и нередукционистская лингвистическая онтология (ср. Златев, 2011) не только признает существование универсального, исторического и ситуативного уровней языка (по вертикали), но и различных взглядов на каждый из них (по горизонтали): язык как творческая деятельность, как компетентность и как продукт.Все это в какой-то степени независимые, но взаимодополняющие и взаимодействующие аспекты языка. В соответствии с Бьорк (2008), мы можем согласиться с тем, что наиболее «реальным» или актуальным аспектом языка является дискурс, поскольку он одновременно и наиболее «живой», разворачивающийся в общении между говорящими и слушающими, и наиболее контекстуализированный. В то же время дискурс будет ограничен грамматическими и семантическими нормами конкретного языка, а также потенциально универсальными аспектами прагматики, такими как принцип сотрудничества (Grice, 1975).В то время как языковые нормы языкового сообщества не определяют актуальную речь и, следовательно, связанные с ней мыслительные процессы, «исторический» уровень явно влияет на уровень дискурса, аналогично тому, как социальные нормы влияют на социальное поведение (Итконен). , 2008).

ТАБЛИЦА 1. Матрица Козериу; адаптировано из Coseriu (1985; см. также Zlatev, 2011), выделяя Discourse как привилегированный, но не исключительный аспект языка.

До сих пор дискуссия касалась отношений между языком-как-системой и языком-как-дискурсом, показывая, что, хотя они тесно связаны, системный уровень не является ни эпифеноменом, ни плодом воображения (структурных) лингвистов, и, следовательно, имеет потенциал быть «причинно эффективным». Однако можно допустить это, но все же отрицать, что система лексических и грамматических норм может быть отделена от других аспектов культуры, таких как общие убеждения и установки.Таким образом, в той мере, в какой существуют различия в мышлении, их следует отнести к культурам, а не к языкам (см. McWhorter, 2014). На самом деле Уорф и его предшественники Боас и Сепир всегда рассматривали возможность взаимодействия культурных верований и практик с «грамматическими моделями как интерпретациями опыта» (Уорф, 1956, стр. 137) на взаимной основе. Однако оказалось труднее предоставить доказательства прямой причинно-следственной связи таких убеждений с любым аспектом «привычного мышления», который можно было бы подтвердить эмпирически.Предположение Эверетта (2005) о том, что высокая ценность, которую пираха придают «непосредственному опыту», является основной причиной отсутствия в их языке числительных и многих аспектов грамматической сложности, таких как иерархическая структура, относится к делу: не лишенное правдоподобия, это утверждение остается весьма спорным и трудно поддающимся проверке. Можно привести более веские аргументы в пользу того, что именно «привычные паттерны» языка — возможно, отражающие какой-то конкретный аспект соответствующей культуры — оказывают такое воздействие.Как пишет Левинсон (2005, стр. 638):

Эверетт […] предпочитает объяснение с точки зрения причинной эффективности культуры, но никто, интересующийся языковым разнообразием, не стал бы проводить простую дихотомию между языком и культурой: язык, конечно, является важнейшей частью культуры и адаптирован к остальное. […] Вопрос, который интересует неоуорфиан, заключается в том, как культура, так сказать, попадает в голову, и здесь язык, по-видимому, играет решающую роль: он изучается намного раньше, чем большинство аспектов культуры, является наиболее широко практикуемым. набор культурных навыков и представляет собой репрезентативную систему, которая одновременно является публичной и частной, культурной и ментальной.

Методологически исследования были разработаны таким образом, чтобы попытаться выделить соответствующие роли языка и других аспектов культуры, например, путем включения носителей языков, в которых определенные языковые структуры схожи, в то время как существует множество других культурных различий, например, Юкатекские майя и японцы (Люси, 1992). Действительно, в этом исследовании участники двух групп вели себя сходным образом в отношении категоризации объектов и отличались, например, от носителей английского языка, и это можно было бы правдоподобно объяснить широким использованием именных классификаторов как в юкатекском майя, так и в японском языке.

И наоборот, можно тестировать носителей из групп населения, очень схожих в культурном и даже лингвистическом отношении, за исключением одной особенно значимой переменной. Это имело место в исследовании Педерсона (1995), сравнивающем носителей тамильского языка, которые предпочтительно использовали «относительную» систему отсчета для определения местоположения объектов в пространстве с терминами, соответствующими английскому языку левый-правый-передний-задний , с другой группой носителей тамильского языка, которые были знакомы с этим использованием, но предпочли использовать «абсолютную» систему отсчета с терминами, соответствующими север-юго-восток-запад .Другими словами, то, что одна группа склонна формулировать как «стакан находится слева от тарелки», будет предпочтительно выражена в терминах сторон света, например, «стакан находится к западу от тарелки», разное. В экспериментах того типа, которые с тех пор использовались для ряда языков (Levinson, 2003), было показано, что две группы склонны решать неязыковые пространственные задачи способами, которые соответствуют их лингвистическим предпочтениям. Эти результаты важны, поскольку Педерсон (1995, с.40) пишет, что «эта разница в обычном языковом употреблении не укоренена глубоко в грамматической системе», т. е. речь шла не об обязательных или «абстрактных» свойствах двух существенно различных языков, а скорее о предпочтениях двух очень близкие диалекты. Но и этого было достаточно, чтобы возникли различия в решении (видимо) неязыковых задач.

Наконец, тот факт, что ведутся дебаты о соответствующих каузальных ролях языковых структур и неязыковых культурных паттернов, достаточно показателен в том, что различие не только концептуально возможно, но и эмпирически полезно.В конечном счете, эмпирические данные должны разрешить некоторые частные споры по этому вопросу. Например, Джи и др. (2005) сообщили о различиях в стилях визуального внимания («аналитический» и «холистический») между восточноазиатскими и американскими участниками и объяснили их неязыковыми культурными различиями: индивидуалистическими и коллективистскими ценностями соответственно. Дерст-Андерсен (Durst-Andersen, 2011) не согласен и скорее относит такие разные языки, как китайский, русский и испанский, к (супер)типу «реалистичных» языков на основе общих структурных особенностей, таких как грамматический аспект.Это означает, что говорящие на русском и испанском языках должны вести себя как китайцы, а не как североамериканцы в задачах на визуальное внимание. В той мере, в какой это предсказание верно, интерпретация Уорфа будет поддержана; в противном случае предложение о некоторой степени «культурной относительности» сохранит свою убедительность. Наконец, можно отметить, что тезис Нисбетта о культурной относительности более проверяем, чем тезис Эверетта, упомянутый ранее, именно потому, что он касается не одной культуры, а множества различных, согласно гипотетической типологии.Именно это позволяет формулировать контрастные прогнозы.

«Интересные» и «тривиальные» виды языкового воздействия?

В влиятельной обзорной статье Блум и Кейл (2001) провели различие между двумя видами утверждений/теорий языкового влияния на мышление, назвав первое «интересным», а второе — «тривиальным»:

[Мы] хотим настаивать на различии между интересным утверждением о том, что язык вызывает изменение теории из-за лингвистической структуры (т.g., конкретные слова, которые он имеет) против тривиального утверждения, что язык вызывает изменение теории из-за информации, которую он передает. В конце концов, есть большая разница между утверждением, что развивающаяся у детей теория, скажем, социального мира формируется специфическим лексическим членением, которое делает их язык (интересным), и утверждением, что развивающаяся у детей теория социального мира формируется то, о чем они слышат, как люди говорят (тривиально).

(Блум и Кейл, 2001, стр. 362, курсив автора)

Этот отрывок заслуживает пояснения.Здесь авторы принимают «теоретический» взгляд на когнитивное развитие, согласно которому мы строим (имплицитные) теории о мире, включая «теории» о других людях и о себе (Гопник и Мельцофф, 1997). Следовательно, любой акт познания, дающий нам новое знание, можно рассматривать как «изменение теории». Теперь можно обоснованно возразить, что познание и даже мышление (в смысле опосредованного познания, см. Отделение языка от мышления) включает в себя такие процессы, как эпизодическая память, предвидение и образность, которые очень жестко втиснуты в рамки «теоретизации».Но мы можем проигнорировать это, поскольку различие, на которое указывают Блум и Кейл (2001), должно остаться, даже если мы заменим «вызывает изменение теории» на «влияет на мышление» в приведенной выше цитате.

Так что же подразумевается под «лингвистической структурой» и почему ее возможное влияние на мышление должно быть «интересным»? На первый взгляд можно подумать, что это относится к различию, проведенному еще Уорфом (Worf, 1956): более ограниченные эффекты лексических единиц, например, называть бочку с опасными газами пустой , и гораздо более всеобъемлющий эффект «грамматических паттернов». (и.е., морфология и синтаксис), которые используются повсеместно и под менее сознательным контролем. Однако Блум и Кейл (2001) специально ссылаются на «конкретные слова», имеющиеся в языке, в качестве примера того, что они подразумевают под структурой, что действительно согласуется с отказом от «простой дихотомии между лексическими и грамматическими элементами» (Крофт, 2003, стр. 226) в большинстве современных языкознаний.

Фактически, различие, к которому стремятся авторы, соответствует различию между историческими («структура») и расположенными уровнями («разговор») языка, рассмотренными в предыдущем разделе (см. табл. 1).Однако, в то время как мы утверждали, что дискурс или реальное ситуативное использование языка — это то, что потенциально может влиять на мышление, Блум и Кейл (2001) предполагают, что только лингвистические различия системного уровня заслуживают рассмотрения в качестве (интересных) причин когнитивных нарушений. различия. На первый взгляд, это вызывает недоумение, поскольку языковые структуры всегда реализуются в дискурсе («разговоре»), а разговор никогда не бывает бесструктурным. Почему влияние на когнитивное развитие детей того, «о чем они слышат, говорят люди», должно считаться тривиальным? Очевидно, поскольку дискурс и знание, которое он дает, настолько распространены: почти все, что мы узнаем без непосредственного опыта восприятия, опосредовано лингвистически (а в последнее время и изобразительно): динозавры, ангелы, гора Эверест, кварки, гены и т. д.Например, слово кварк обозначает определенный класс объектов, выдвинутый современной физикой. Посредством информационного содержания термина мы очерчиваем, если не устанавливаем, понятие об основной составляющей материи. Тем не менее, Блум и Кейл (2001) не учитывают такие когнитивные эффекты, поскольку такие слова, как кварк , по-видимому, не составляют систематического аспекта языка.

Однако различие между «информацией и структурой» проблематично. Как известно, по крайней мере, со времен Соссюра (1916), значение слов не исчерпывается их референциальным («информационным») содержанием, но включает в себя и сеть отношений с другими словами.Если взять предыдущий пример, то слова кварк , основной , составной и материя можно рассматривать как систематически взаимосвязанные: их значения до некоторой степени взаимоопределены, как и по отношению к «языковой игре». ” современной науки, в которой они участвуют. Возьмем другой пример: разве это не структурный аспект английского языка, что динозавров являются (считаются) рептилиями , тогда как слонов являются млекопитающими , а также дельфинов , хотя последнее долгое время считалось рыбой (и до сих пор во многих других языках/культурах)? Такая структура, а также структура, закодированная в «грамматических шаблонах» языка, безусловно, будет обеспечивать «информацию» во время изучения языка и повседневного использования.Таким образом, дихотомию между информацией и структурой, на которой основывается точка зрения Блума и Кейла, нельзя поддерживать: лингвистическая информация всегда структурирована, а структурные различия информативны.

Кроме того, если мы рассмотрим пример социального познания, использованный Блумом и Кейлом (2001) в приведенной выше цитате, мы получим убедительные доказательства того, что язык в значительной степени способствует пониманию детьми концепции убеждений (и, следовательно, «ложных убеждений») . В самом деле, этому способствуют по крайней мере две неоспоримые структурные особенности языка: (а) ментальные предикаты, такие как думают , верят , знают … (де Вильерс и Пайерс, 1997; Эстингтон и Дженкинс, 1999).С другой стороны, другие утверждали, что такие особенности не являются единственными и, возможно, не основными факторами, которые позволяют овладению языком влиять на социальное познание. Томаселло (1999, стр. 173) предполагает, что типичные черты языкового взаимодействия, такие как разногласия, исправления и объяснения, составляют (по крайней мере) «три вида дискурса, каждый из которых требует от [детей] принятия точки зрения другого человека» (Ломанн). и Томаселло, 2003). Наконец, Hutto (2008) приводит аргумент длиной в целую книгу о том, что решающим аспектом языка, ведущим к овладению «народной психологией», являются все истории, которые рассказывают детям.Таким образом, как структурные, так и информационные аспекты языка, вероятно, способствуют развитию таких понятий, как желание, намерение, причина, убеждение, и даже в большей степени для их взаимосвязи в дискурсивных и целостных комплексах, таких как «народный психологический нарратив». Поскольку различие между «разговором» и «структурой» (и, следовательно, их возможным воздействием на мышление) весьма сомнительно, во влиянии первого нет ничего явно тривиального.

Давайте рассмотрим другой аспект дилеммы, поставленной Блумом и Кейлом (2001) для лингвистической относительности («интересно, но неправильно»).Сначала они указывают на стандартное методологическое возражение: что Уорф и многие, кто пошел по его стопам, используют круговую аргументацию, в которой лингвистические различия являются единственным свидетельством когнитивных различий. На самом деле Уорф знал об этой проблеме и указывал на необходимость дальнейших исследований для подтверждения своих предположений (Уорф, 1956, стр. 162). Можно сказать, что документирование языкового разнообразия является необходимым предварительным шагом к формулированию гипотез языкового влияния. Мы можем использовать проведенное Поппером (1935) различие между «контекстом открытия» и «контекстом обоснования» и рассматривать Уорфа как занимающегося первым, в то время как современные неоуорфианцы с психологической подготовкой явно стремятся ко второму:

Полная теория отношения языкового разнообразия к мышлению обязательно включает по крайней мере три логических компонента .Он должен каким-то принципиальным образом различать язык и мышление. Он должен разработать реальные механизмы или способы воздействия. И он должен указывать, в какой степени другие контекстуальные факторы влияют на работу этих механизмов.

(Люси, 1997, стр. 306, курсив автора)

Тем не менее, Блум и Кейл (2001) находят недостатки даже в исследованиях, которые следуют такой процедуре. Например, исследования Люси по категоризации объектов на основе формы и материала у носителей разных языков не выявили различий у 7-летних детей; различия в пространственном мышлении, такие как у Педерсона (1995), могут быть связаны с экологическими, а не с лингвистическими различиями; демонстрация того, что язык необходим для числовых рассуждений (Dehaene, 1997), также может оказаться тривиальной: «если сама задача требует, чтобы человек использовал, например, внутреннюю речь, то любое влияние языка на производительность значительно менее интересно» (Bloom и Кейл, 2001, с.358). Таким образом, авторы приходят к выводу, на который намекали с самого начала их обзора: «в совокупности… имеющиеся исследования не оспаривают господствующую точку зрения (там же: 364)» о том, что язык — это модуль, совершенно отдельный от мышления, или даже более того. прямо: «язык, на котором вы говорите, не влияет на то, как вы думаете» (там же: 351).

Мы потратили много времени на одну конкретную статью, хотя, как уже упоминалось, влиятельную, не столько потому, что мы не согласны с фактическими выводами авторов, сколько потому, что мы находим ее стиль рассуждений довольно типичным для «мейнстрима» когнитивной науки (e .g., Pinker, 1994), где понятия (врожденных) «модулей», «обработки информации» и «мысленных представлений» являются аксиоматичными. Поскольку у языка нет логической возможности влиять на мысль (каким-либо «интересным» образом) при таком концептуальном аппарате, стратегия состоит в том, чтобы сначала разделить заявление о лингвистическом влиянии на «основанное на дискурсе» и «основанное на структуре». Первое тогда выхолащивается как трюизм, а второе методологически разрушается или сводится к тривиальной разновидности. По иронии судьбы можно предположить, что ученые-когнитивисты, такие как Блум, Кейл и Пинкер, находятся под таким влиянием основанной на языке концептуальной структуры, с которой они работают, что их выводы (почти) предопределены.

Наше основное возражение против этой линии рассуждений заключалось в том, что различие между «информацией» и «структурой» соответствует различию между дискурсом (ситуативным) и языковой системой (исторической) в рамках Козериу, обсуждавшейся ранее. Поскольку эти два аспекта языка предполагают друг друга, их нельзя противопоставлять как «тривиальное» и «интересное». По общему признанию, необходимо различать различные виды (возможного) языкового влияния на мышление, и некоторые из них могут быть более распространенными, чем другие.Представление о дельфинах как о млекопитающих может изменить способ рассуждений (и этику), но вряд ли повлияет на рассуждения в других областях. С другой стороны, наличие такой языковой «структуры», как обязательная грамматическая маркировка доказательств, которые говорящий имеет для каждого утверждения (непосредственный опыт, умозаключение, слух и т. д.), особенность, например, турецкого языка, может превратить чтобы иметь гораздо более широкое влияние. Степень такого влияния еще предстоит определить, но исключать его явно преждевременно.

Различные виды теорий языкового влияния

Настаивая на качественном различии между «интересным» и «тривиальным» языковым влиянием, Блум и Кейл (2001) были в одном отношении нетипичными: так называемая гипотеза Сепира-Уорфа обычно подразделяется на «слабую» и «сильную». ”, как в следующих формулировках Брауна (1976, стр. 128):

(1) Структурные различия между языковыми системами, как правило, будут сопровождаться неязыковыми когнитивными различиями неопределенного рода у носителей двух языков.

(2)  Структура родного языка любого человека сильно влияет или полностью определяет его мировоззрение, которое он приобретет по мере изучения языка.

Можно ли применить такое различение к тезису о языковом влиянии на мышление вообще? Прилагательные слабый и сильный являются градиентными противоположностями, влекущими за собой существование континуума в диапазоне от приблизительно нулевого («отсутствие влияния») до максимального («полный детерминизм»). Если это так, то конкретные теоретические предложения о лингвистическом влиянии, такие как предложения Уорфа (1956), Выготского (1962), Люси (1992), Левинсона (2003) и т. д.в принципе могут быть расположены на линии, представляющей «силу влияния». Основной проблемой было бы установить, какое предложение соответствует фактическому положению на клине – и, если следовать рассуждениям Блума и Кейла (2001), оно должно быть где-то очень близко к концу «отсутствия влияния».

Мы находим такую ​​градиентную концепцию лингвистического влияния вводящей в заблуждение по крайней мере по двум взаимосвязанным причинам. Во-первых, по крайней мере четыре типа (возможных) языковых воздействий — и соответствующие теоретические предложения — отличаются друг от друга не количественно, а качественно.Во-вторых, по крайней мере три из этих типов влияния не являются взаимоисключающими или несоизмеримыми друг с другом, и потенциально все они могут быть действительными. Аналогичный аргумент был приведен в недавней обзорной статье (Wolff and Holmes, 2011), но здесь мы следуем различиям, сделанным Blomberg и Zlatev (2009), где теории лингвистического влияния на мышление различаются по двум параметрам. Первый параметр — контекст. Например, принцип лингвистической относительности Уорфа (Worf, 1956) является контекстно-общим: независимо от задачи, контекста или ситуации какой-то конкретный аспект языка будет влиять на мышление человека, по крайней мере, в некоторых конкретных областях.Контекстно-специфический тип воздействия , напротив, дает больше свободы мысли, позволяет решать ту или иную задачу либо без, либо, при необходимости, с помощью языка. Второй параметр касается того, влияют ли особенности конкретных языков на мышление ( специфичные для языка ), как в традиции Уорфа, или же свойства языка, влияющие на мышление, настолько общие (например, предсказание, иерархическая структура), что не будет никаких различий. между языковыми сообществами в том, как язык влияет на мышление ( language-general ), в отличие от разницы в наличии или отсутствии языка.Эти два параметра/измерения можно комбинировать, получая четыре типа лингвистического влияния, каждый из которых представлен рядом теорий, как показано в таблице 2.

Таблица 2 Язык : специальный или общий.

Как уже говорилось, мы не собираемся подробно оценивать каждую из теорий лингвистического влияния, классифицированных в таблице 2.Однако нам необходимо сказать несколько слов о каждом типе, чтобы оправдать нашу классификацию и подтвердить наше утверждение, что не все они взаимоисключающие. Мы также должны добавить, что эти категории несколько чрезмерно схематичны, сглаживая различия между теориями внутри каждого типа. Тем не менее, они служат основной цели, которую мы делаем: теории языка на мышлении не попадают в континуум «сильный-слабый».

Тип 1, классически представленный Уорфом (Worf, 1956), остается жизнеспособным до тех пор, пока существует правдоподобный «механизм», в соответствии с которым лингвистическая классификация может влиять на мышление настолько всесторонне, чтобы быть доступной в любом контексте и ситуации.И Люси (1992), и Левинсон (2003) объясняют, как это могло произойти: путем создания соответствующих различий, закодированных в языке с самого начала овладения языком, и, таким образом, по словам Эванса (2010, глава 8), «обучающая мысль» для проведения соответствующих различений. С точки зрения разделения, сделанного Вольфом и Холмсом (2011), это касается роли языка как «прожектора» и «индуктора». Выводы Левинсона о том, что носители языков, использующие (только) абсолютных систем пространственной отсчета, также используют эти рамки в мышлении, навигации и жестикуляции, представляют собой одно из самых убедительных доказательств специфичного для языка контекстно-общего эффекта.

Тип 2, который также зависит от языка, но также и от контекста, может быть представлен гипотезой Слобина (1996, стр. 76) мышления для речи , согласно которой лингвистическая структура (см. Виды языкового влияния?) воздействует на «мысль, мобилизованную для говорения». Слобин не исключает более общих эффектов, но сосредоточился на том, что, по-видимому, является наиболее очевидным контекстом лингвистического влияния: на различиях, которые делаются при использовании языка.Это может быть краеугольным камнем лингвистического влияния, поскольку даже хорошо известные противники тезиса о лингвистическом влиянии, кажется, принимают его: «чей-то язык действительно определяет, как человек должен концептуализировать реальность, когда ему приходится говорить о ней» (Пинкер, 1989). , стр. 360). Другие теории в этой категории делают более существенные предложения. Исследование Педерсона (1995) носителей тамильского языка, которые предпочитали использовать либо относительную, либо абсолютную систему отсчета (в отличие от левинсоновских носителей куугу йимитирр, использующих более моносистему), показало лишь сильную тенденцию решать пространственную задачу таким образом, который соответствовал их предпочитаемой языковой системе. Применение.Так, Педерсон (1995, с. 54) заключает, что язык не может использоваться в качестве «обязательных средств», а только факультативно: мысль.» Другим засвидетельствованным эффектом, который можно было бы сгруппировать здесь как «более сильный», но все же зависящий от контекста тип влияния, являются выводы о том, что носители английского языка могут после относительно коротких периодов воздействия думать о времени с точки зрения греческого стиля. метафоры («большие» и «малые» количества времени) и, таким образом, «замещают» общепринятые метафоры «коротких» и «длинных» расстояний времени, используемые в их родном языке (Casasanto et al., 2004). Что касается классификации Вольфа и Холмса (2011), это можно рассматривать как пример языка как «вмешивающегося», когда лингвистические репрезентации по-разному влияют на нелингвистическое познание в разных случаях, в зависимости от множества факторов, которые для простоты мы можем рассмотреть. вызов контекст . Лупьян (2012) «гипотеза обратной связи по ярлыку», направленная на объяснение как распространенности эффектов языкового познания, так и их хрупкого характера (например, они легко разрушаются вербальной интерференцией), также подпадает под эту категорию теорий, поскольку показано в методологическом заключении: «Возможно, более продуктивно измерить степень, в которой выполнение конкретных задач модулируется языком, по-разному модулируется разными языками или действительно не зависит от каких-либо экспериментальных манипуляций, которые можно назвать лингвистическими». (там же: 10).

Обращаясь к общеязыковому, нерелятивистскому типу языкового воздействия, тип 3 представляет возможность, которая обсуждалась (и отвергалась) в разделе «Отделение языка от мысли»: язык более или менее «создает» мысль или даже сознание . Возможно, самым выдающимся представителем этой позиции в нынешних дебатах является Деннетт (1991) с его знаменитым (хотя и довольно загадочным) утверждением, что:

Человеческое сознание само по себе является огромным комплексом мемов (точнее, мем-эффектов в мозгу), которые лучше всего можно понять как работу фон-неймановской виртуальной машины, реализованной в параллельной архитектуре мозга, не предназначенного для такой деятельности.

(Деннет, 1991, стр. 210)

Макфейл (1998) пытается обосновать такое утверждение эмпирически, рассматривая (и отвергая) различные свидетельства наличия сознания у животных. Несколько неясно, подразумевает ли это возвращение к дискредитированному картезианскому взгляду на животных как на «безмозглые автоматы» и относится ли это также к доязыковым детям. В любом случае, даже если тип 3 концептуально проблематичен, этически неприемлем и эмпирически неправдоподобен (Griffin and Speck, 2004), его стоит рассматривать как часть глобальной картины, вычеркивая (удаленное) пространство возможностей.

Наконец, тип 4 — гораздо более приемлемая версия лингвистического влияния, часто ассоциируемая с понятием лингвистического опосредования Выготского (1962, 1978). Согласно этой точке зрения, язык аналогичен орудию, поскольку он позволяет нам решать определенную задачу легче, чем если бы к той же задаче подходили с помощью неязыкового мышления. Различия между языками могут иметь меньшее значение (хотя и не должны исключаться), чем факт использования или неиспользования языка.Например, Златев и др. (2010) обнаружили, что носители шведского и французского языков решали неязыковую задачу, связанную с категоризацией анимационных движений, сходным образом, когда они описывали эти события до оценки сходства. И это несмотря на соответствующие семантические различия между языками, которые, как ожидалось, должны были привести к разным суждениям о сходстве в сценарии типа 2 «мышление для речи». Кроме того, аргумент Томаселло (1999) о том, что «перспективная» природа языковых символов и определенных форм дискурса, упомянутых в предыдущем разделе, играет важную роль в обеспечении понимания других как «ментальных агентов» с убеждениями, намерениями и эмоциями. , также можно рассматривать как принадлежащий к этому классу общеязыковых, контекстно-специфических воздействий на мышление.

Повторяю, различение типов лингвистического влияния предложенным здесь способом может быть слишком схематичным, но оно служит цели нашего конкретного рассуждения: показать, что концептуально неверно и аналитически невозможно упорядочивать эффекты и соответствующие теории в одной линии от « слабый» на «сильный». Хотя в некоторых случаях это возможно, в каждой ячейке таблицы 2 необходимо тщательно сформулировать «метрику» для такого упорядочения. Из четырех основных типов языкового влияния типы 1, 2 и 4 кажутся как возможными, так и в некоторых частных случаях: действительными .Следовательно, они не исключают друг друга.

Заключение

Тема отношения языка к мышлению и, в частности, тезис о том, что язык влияет на мышление одним или несколькими различными способами, несколько похожа на тему происхождения языка. Во-первых, у него древняя родословная. Во-вторых, она очаровывает людей и на протяжении многих лет породила множество теорий, некоторые из которых более правдоподобны, чем другие. В-третьих, временами она была более или менее «запрещена» из-за предположительно неразрешимых концептуальных и методологических проблем.В этой главе мы, прежде всего, коснулись последнего пункта: не то чтобы кто-либо прямо запрещал обсуждение лингвистического влияния, подобно тому, как La Societe de Languageique de Paris запретили статьи о происхождении языков в 1886 г., но были настойчивые попытки поставить под сомнение жизнеспособность всей исследовательской программы (Pinker, 1994; Bloom and Keil, 2001; Björk, 2008; McWhorter, 2014).

Мы сосредоточились на четырех таких попытках и возражали против них: (1) невозможно отделить язык от мысли; (2) невозможно отделить язык от культуры и социального взаимодействия; (3) жизнеспособны только «тривиальные» формы языкового влияния; (4) что все возможные формы лингвистического влияния могут быть выровнены на клине от слабого к сильному, и задача состоит в том, чтобы установить, какое место на клине лучше всего подтверждается данными.Напротив, мы утверждали, что (1′) действительно возможно различать язык и мышление концептуально, поскольку мышление (понимаемое как «опосредованное познание») возможно без языка; (2’) язык является существенным аспектом культуры и реализуется через дискурс, но это не отменяет возможности культурных влияний на мышление, отделенных от языка, и наоборот; кроме того, понятие «язык» следует анализировать на нескольких уровнях и с разных точек зрения (см. Таблицу 1), что позволит нам избежать таких дихотомий, как язык/слово, система/дискурс или структура/информация (3′). Различие между «тривиальным» и «интересное» влияние проистекает из особого взгляда на язык и познание, которые можно подвергнуть сомнению; (4’) можно выделить по крайней мере четыре различных типа языкового влияния с качественными различиями между ними, и что три из них одновременно осуществимы и не исключают друг друга.

Как говорится, более эмпирические утверждения о влиянии языка мысли еще не вынесены, и наша цель не состояла в том, чтобы аргументировать тот или иной конкретный механизм. Скорее цель состояла в том, чтобы показать, что такое влияние возможно в нескольких различных формах. Мы надеемся, что этот вывод и концептуальные разъяснения, на которых он основан, могут способствовать дальнейшим тщательным исследованиям, чтобы установить, какой из них является действительным .

Заявление о конфликте интересов

Авторы заявляют, что исследование проводилось при отсутствии каких-либо коммерческих или финансовых отношений, которые могли бы быть истолкованы как потенциальный конфликт интересов.

Благодарности

Мы хотели бы поблагодарить Мартина Тьеринга, редактировавшего специальный выпуск журнала Zeitschrift für Semiotik 35 (1-2), посвященный «Неоворфской теории», где предшественница настоящей статьи появилась на немецком языке. Мы также благодарим Александра Лакова за полезные комментарии к промежуточной версии.Наконец, комментарии двух рецензентов к этому журналу привели к значительным улучшениям, за что мы им благодарны.

Ссылки

Асингтон, Дж. В., и Дженкинс, Дж. М. (1999). Продольное исследование связи между языком и развитием теории разума. Дев. Психол. 35, 1311–1320. дои: 10.1037/0012-1649.35.5.1311

Полнотекстовая перекрестная ссылка | Академия Google

Бертель, Р. (2013). «Освобождение способа от пути: свидетельства из разновидностей немецкого и романского языков», в «Вариации и изменения в кодировании событий движения », под редакцией Дж.Гошлер и А. Стефанович (Амстердам: Джон Бенджаминс), 55–76. doi: 10.1075/hcp.41.03ber

Полнотекстовая перекрестная ссылка | Академия Google

Бьорк, И. (2008). Релятивизация лингвистической относительности: исследование основных предположений о языке в неоуорфской литературе. Уппсала: Acta Universitatis Upsaliensis.

Академия Google

Бломберг, Дж. (2014). Движение в языке и опыте: актуальное и неактуальное движение на шведском, французском и тайском языках. к.т.н. диссертация, Лундский университет, Лунд.

Академия Google

Бломберг, Дж., и Златев, Дж. (2009). «Лингвистическая относительность, посредничество и категоризация движения», в Studies in Language and Cognition , под редакцией Дж. Златева, М. Андрена, М. Йоханссона Фалька и К. Лундмарка (Ньюкасл-апон-Тайн: Cambridge Scholars Publishing), 46 –61.

Академия Google

Бородицкий, Л., и Габи, А. (2010). Воспоминания о временах Востока: абсолютные пространственные представления о времени в общине австралийских аборигенов. Психолог. науч. 21, 1635–1639. дои: 10.1177/0956797610386621

Реферат PubMed | Полный текст перекрестной ссылки | Академия Google

Бауэрман, М., и Левинсон, С.К. (2001). Изучение языка и концептуальное развитие. Кембридж: Издательство Кембриджского университета. дои: 10.1017/CBO9780511620669

Полнотекстовая перекрестная ссылка | Академия Google

Кэрролл, Дж. (1956). «Введение», в «Язык, мысль и реальность» . Кембридж, Массачусетс: MIT Press, 1–35.

Академия Google

Касасанто, Д. (2008). Кто боится Большого Плохого Уорфа? Межъязыковые различия во временном языке и мышлении. Ланг. Учить. 58, 63–79. doi: 10.1111/j.1467-9922.2008.00462.x

Полнотекстовая перекрестная ссылка | Академия Google

Касасанто Д., Бородицкий Л., Филлипс В., Грин Дж., Госвами С., Боканегра-Тиль С. и др. (2004). «Насколько глубоко влияние языка на мышление? Оценка времени у говорящих на английском, индонезийском, греческом и испанском языках», в Proceedings of the 26h Annual Conference Cognitive Science Society , eds K.Форбус, Д. Гентнер и Т. Регьер (Хиллсдейл, Нью-Джерси: Лоуренс Эрлбаум), 575–580.

Академия Google

Крофт, В. (2003). Типология и универсалии , 2-е изд. Кембридж: Издательство Кембриджского университета.

Академия Google

Дехане, С. (1997). Чувство числа. Кембридж: Издательство Оксфордского университета.

Академия Google

Деннет, округ Колумбия (1991). Объяснение сознания. Торонто, Онтарио: Литтл Браун.

Академия Google

де Соссюр, Ф.(1916). Cours de Linguistique Générale. Париж: Пайон.

Академия Google

де Вильерс, Дж., и Пайерс, Дж. (1997). «Дополнение познания: связь между языком и теорией разума», в материалах 21-й ежегодной конференции Бостонского университета по языковому развитию (Сомервилль, Массачусетс: Cascadillia Press).

Академия Google

Дерст-Андерсен, П. (2011). Лингвистические супертипы: когнитивно-семиотическая теория человеческого общения. Берлин: де Грюйтер Мутон. дои: 10.1515/9783110253153

Полнотекстовая перекрестная ссылка | Академия Google

Эллис, Дж. М. (1993). Язык, мышление и логика. Эванстон, Иллинойс: Издательство Северо-Западного университета.

Академия Google

Эванс, Н. (2010). умирающих слов: языки, находящиеся под угрозой исчезновения, и что они могут нам рассказать. Оксфорд: Уайли-Блэквелл.

Академия Google

Гентнер, Д., и Голдин-Медоу, С. (2003). Язык в сознании: достижения в изучении языка и мышления. Кембридж, Массачусетс: MIT Press.

Академия Google

Гопник А. и Мельцофф А. Н. (1997). слов, мыслей и теорий. Кембридж, Массачусетс: MIT Press.

Академия Google

Грайс, П. (1975). «Логика и разговор», в Syntax and Semantics III, Speech Acts , редакторы П. Коул и Дж. Морган (Нью-Йорк, Нью-Йорк: Academic Press), 22–40.

Академия Google

Гумперц, Дж. Дж., и Левинсон, С. К. (1996). Переосмысление лингвистической относительности. Кембридж: Издательство Кембриджского университета.

Академия Google

Гуссерль, Э. (1989/1952). Идеи, относящиеся к чистой феноменологии и феноменологической философии, вторая книга. Дордрехт: Клевер. дои: 10.1007/978-94-009-2233-4

Полнотекстовая перекрестная ссылка | Академия Google

Хатто, Д. Д. (2008). Народные психологические нарративы: социокультурная основа понимания причин. Кембридж, Массачусетс: MIT Press.

Академия Google

Итконен, Э.(2008). «Роль нормативности в языке и лингвистике», в . Общий разум: взгляды на интерсубъективность , ред. Дж. Златев, Т. П. Расин, К. Синха и Э. Итконен (Амстердам: Бенджаминс), 279–308. doi: 10.1075/celcr.12.16itk

Полнотекстовая перекрестная ссылка | Академия Google

Цзи Л., Нисбетт Р. Э. и Чжан З. (2005). Это культура или это язык: изучение языковых эффектов в кросс-культурных исследованиях категоризации. Дж. Перс. соц. Психол. 87, 57–65.дои: 10.1037/0022-3514.87.1.57

Реферат PubMed | Полный текст перекрестной ссылки | Академия Google

Кравченко, А. (2011). Как биология познания Умберто Матураны может возродить науки о языке. Констр. Нашел. 6, 352–362.

Академия Google

Левинсон, Южная Каролина (2003). Пространство в языке и познании: исследования когнитивного разнообразия. Кембридж: Издательство Кембриджского университета. дои: 10.1017/CBO9780511613609

Полнотекстовая перекрестная ссылка | Академия Google

Левинсон, С.С. (2005). Комментарий к «Культурные ограничения на грамматику и познание в пираха». Курс. Антропол. 46, 637–638.

Академия Google

Ломанн, Х., и Томаселло, М. (2003). Роль языка в развитии понимания ложных убеждений: обучающее исследование. Детская разработка. 74, 1130–1144. дои: 10.1111/1467-8624.00597

Полнотекстовая перекрестная ссылка | Академия Google

Люси, Дж. А. (1992). Языковое разнообразие и мышление: переформулировка гипотезы лингвистической относительности. Кембридж: Издательство Кембриджского университета. дои: 10.1017/CBO9780511620843

Полнотекстовая перекрестная ссылка | Академия Google

Макфейл, Э. (1998). Эволюция Сознания. Оксфорд: Издательство Оксфордского университета. doi: 10.1093/acprof:oso/9780198503248.001.0001

Полнотекстовая перекрестная ссылка | Академия Google

Маджид А., Бауэрман М., Кита С., Хаун Д. Б. и Левинсон С. К. (2004). Может ли язык реструктурировать познание? Дело о космосе. Тенденции Cogn.науч. 8, 108–114. doi: 10.1016/j.tics.2004.01.003

Реферат PubMed | Полный текст перекрестной ссылки | Академия Google

Маквортер, Дж. Х. (2014). Языковой обман. Почему мир выглядит одинаково на любом языке. Оксфорд: Издательство Оксфордского университета.

Академия Google

Мерло-Понти, М. (1962/1945). Феноменология восприятия. Лондон: Рутледж.

Академия Google

Нельсон, К. (1996). Язык в когнитивном развитии.Возникновение опосредованного разума. Кембридж: Издательство Кембриджского университета. дои: 10.1017/CBO97811319

Полнотекстовая перекрестная ссылка | Академия Google

Нельсон, К., и Шоу, Л.К. (2002). «Разработка социально разделяемой символической системы», в Language, Literacy and Cognitive Development , eds J. Byrnes and E. Amseli (Mahwah, NJ: Erlbaum), 27–57.

Академия Google

Осват, М., и Осват, Х. (2008). Предусмотрительность шимпанзе ( Pan troglodytes ) и орангутанга ( Pongo abelii ): самоконтроль и предварительный опыт перед лицом будущего использования инструментов. Аним. Познан. 11, 661–674. doi: 10.1007/s10071-008-0157-0

Реферат PubMed | Полный текст перекрестной ссылки | Академия Google

Педерсон, Э. (1995). Язык как контекст, язык как средство: пространственное познание и привычное использование языка. Познан. Лингвист. 6, 33–62. doi: 10.1515/cogl.1995.6.1.33

Полнотекстовая перекрестная ссылка | Академия Google

Пинкер, С. (1989). Обучаемость и познание: приобретение структуры аргументов. Кембридж, Массачусетс: MIT Press.

Академия Google

Престон, С.Д., и де Ваал, Ф.Б.М. (2002). Эмпатия: ее конечная и ближайшая основы. Поведение. наук о мозге. 25, 1–72.

Академия Google

Слобин Д.И. (1996). «От мысли и языка к мышлению для речи», в Rethinking Linguistic Relativity , eds JJ Gumperz and SC Levinson (Cambridge: Cambridge University Press), 70–96.

Академия Google

Слобин Д.И. (2003).«Язык и мышление онлайн: когнитивные последствия лингвистической относительности», в Language in Mind: Advances in the Study of Language of Thought , редакторы Д. Гентнер и С. Голдин-Медоу (Кембридж, Массачусетс: MIT Press), 157–157. 192.

Академия Google

Талмы, Л. (2000). На пути к когнитивной семантике , Vol. 2. Кембридж: MIT Press.

Академия Google

Томаселло, М. (1999). Культурные истоки человеческого познания. Кембридж: Издательство Гарвардского университета.

Академия Google

Выготский, Л. С. (1978). Разум в обществе. Кембридж, Массачусетс: MIT Press.

Академия Google

Уорф, Б.Л. (1956). Язык, мысль и реальность. Кембридж, Массачусетс: MIT Press.

Академия Google

Витгенштейн, Л. (1953). Философские исследования. Оксфорд: Бэзил Блэквелл.

Академия Google

Зинкен, Дж. (2008). Метафора «лингвистической относительности».’ История. Филос. Психол. 10, 1–10.

Академия Google

Златев, Дж. (1997). Расположенное воплощение: исследования возникновения пространственного значения. Стокгольм: Готаб.

Академия Google

Златев, Дж. (2007). «Язык, воплощение и мимесис», в Body, Language and Mind: Embodiment , Vol. 1, ред. Т. Зимке, Дж. Златев и Р. Франк (Берлин: Mouton de Gruyter), 297–337.

Реферат PubMed | Академия Google

Златев Ю.(2008а). Редакционное введение: диалектика сознания и языка. Дж. В сознании. Стад. 15, 5–14.

Академия Google

Златев, Дж. (2011). От когнитивной к интегральной лингвистике и обратно. Intellectica 56, 125–147.

Академия Google

Златев, Дж. (2012). Когнитивная семиотика: развивающаяся область трансдисциплинарного изучения значения. Public J. Semiotic. 4, 2–24.

Академия Google

Златев Ю., Бломберг, Дж., и Дэвид, К. (2010). «Транслокация, язык и категоризация опыта», в Space in Language and Cognition: The State of the Art and New Directions , eds V. Evans and P. Chilton (London: Equinox), 389–418.

Академия Google

Влияет ли язык, на котором я говорю, на то, как я думаю?



Правда ли, что язык, на котором я говорю, формирует мои мысли?

Люди задают этот вопрос сотни лет.Лингвисты уделяют ему особое внимание с 1940-х годов, когда лингвист по имени Бенджамин Ли Уорф изучал хопи, индейский язык, на котором говорят в северо-восточной Аризоне. Основываясь на своих исследованиях, Уорф утверждал, что носители хопи и носители английского языка видят мир по-разному из-за различий в их языке.

Мы узнали, что ответ на этот вопрос сложен. В какой-то степени это вопрос о курице и яйце: не можете ли вы думать о вещах, для которых у вас нет слов, или вам не хватает слов, потому что вы о них не думаете? Часть проблемы заключается в том, что здесь задействовано нечто большее, чем просто язык и мышление; есть еще культура.Ваша культура — традиции, образ жизни, привычки и т. д., которые вы унаследовали от людей, с которыми вы живете и общаетесь, — формирует то, как вы думаете, а также формирует то, как вы говорите.

Существует язык под названием гуугу йимитирр (на нем говорят в Северном Квинсленде, Австралия), в котором нет таких слов, как лево и право или спереди и сзади. Это

Говорящие на

языках всегда описывают места и направления, используя слова куугу йимитирр, обозначающие север, юг, восток и запад. Поэтому они никогда не скажут, что перед домом стоит мальчик; вместо этого они сказали бы, что он стоит (например) к востоку от дома.Они также, без сомнения, подумали бы, что мальчик стоит к востоку от дома, в то время как говорящий по-английски подумал бы, что он стоит перед домом. Повлиял ли наш язык на наш образ мышления? Или разница в культурных привычках повлияла и на наши мысли, и на наш язык? Скорее всего, культура, мыслительные привычки и язык выросли вместе.

Проблема не ограничивается отдельными словами. В английском языке форма глагола в предложении говорит о том, описывает ли оно прошлое или настоящее событие ( Мэри идет  vs. Мария прошла ). Хопи этого не требует; вместо этого формы его глаголов говорят о том, как говорящий узнал информацию, поэтому вы должны использовать разные формы для информации из первых рук (например,  я голоден ) и общеизвестной информации (например, небо голубое ). . Конечно, носители английского языка могут включить такую ​​информацию (например, Я слышал, что Мэри прошла тест ), но это не обязательно. Уорф считал, что из-за этой разницы носители языка хопи и носители английского языка думают о событиях по-разному: носители языка хопи больше сосредотачиваются на источнике информации, а носители английского языка больше внимания уделяют времени события.

Объекты по-разному обрабатываются синтаксисом разных языков. В английском языке некоторые существительные (например, bean ) являются «исчисляемыми» и могут образовываться во множественном числе ( beans ), в то время как другие являются «массовыми» и не могут образовываться во множественном числе (вы можете съесть две чашки риса, но не две). рис). Другие языки, такие как японский, не делают этого различия; вместо этого для всех существительных используются такие классификаторы, как cup of. Исследователи изучают, помогает ли это свойство языка носителям английского языка лучше понимать различие между субстанциями и отдельными объектами.

Вот еще один пример. Уорф сказал, что, поскольку английский язык рассматривает время как разбитое на куски, которые можно сосчитать — три дня, четыре минуты, полчаса — носители английского языка склонны рассматривать время как группу объектов — секунд, минут, часов — а не как плавный непрерывный поток. Это, по его словам, заставляет нас думать, что время — это «материал», который можно сэкономить, потратить впустую или потерять. Он сказал, что хопи не говорят о времени в таких терминах, поэтому они думают о нем иначе; для них это непрерывный цикл.Но это не обязательно означает, что наш язык навязал нам определенный взгляд на время; также может быть, что наш взгляд на время отражается в нашем языке или то, как мы обращаемся со временем в нашей культуре, отражается как в нашем языке, так и в наших мыслях. Кажется вероятным, что язык, мышление и культура образуют три пряди косы, каждая из которых влияет на другую.

Но ведь люди думают на языке, верно?

Большую часть времени да. Но не всегда. Вы можете легко вызывать в воображении образы и ощущения, которые трудно описать словами.Вы можете думать о звуке симфонии, форме груши или запахе чесночного хлеба. Ни одна из этих мыслей не требует языка.

Значит, можно о чем-то думать, даже если у меня нет для этого слова?



Да. Возьмем, к примеру, цвета. Существует бесконечное количество различных цветов, и не все они имеют собственные названия. Если у вас есть банка с красной краской и вы будете медленно, капля за каплей добавлять в нее синюю, она очень медленно изменится на красновато-фиолетовую, затем на фиолетовую, а затем на синевато-фиолетовую.Каждая капля очень незначительно изменит цвет, но нет ни одного момента, когда она перестанет быть красной и станет фиолетовой. Цветовой спектр непрерывен. Однако наш язык не является непрерывным. Наш язык заставляет нас разбивать цветовой спектр на «красный», «фиолетовый» и так далее.

В языке дани Новой Гвинеи есть только два основных цветовых термина: один для «темных» цветов (включая синий и зеленый) и один для «светлых» цветов (включая желтый и красный). Их язык разделяет цветовой спектр не так, как наш.Но это не значит, что они не видят разницы между желтым и красным; исследования показали, что они могут видеть разные цвета так же, как и носители английского языка.

В русском языке есть два разных слова для обозначения голубого и темно-синего. Означает ли это, что русскоязычные считают их «разными» цветами, а одно слово (синий) заставляет англоговорящих думать о них как об одном и том же? Может быть. Считаете ли вы красный и розовый разными цветами? Если да, возможно, вы находитесь под влиянием вашего языка; в конце концов, розовый на самом деле просто светло-красный.

Таким образом, наш язык не заставляет нас видеть только то, для чего он дает нам слова, но может влиять на то, как мы объединяем вещи в группы. Одна из задач ребенка, изучающего язык, — выяснить, какие вещи называются одним и тем же словом. Узнав, что сенбернар в семье — собака, ребенок может увидеть корову и сказать собака , думая, что эти две вещи считаются одинаковыми. Или ребенок может не понимать, что соседская чихуахуа тоже считается собакой. Ребенок должен узнать, какой круг предметов охватывает слово собака .Мы учимся группировать похожие вещи и давать им один и тот же ярлык, но то, что считается достаточно похожим, чтобы подпадать под один ярлык, может варьироваться от языка к языку.

Другими словами, язык влияет не столько на то, о чем мы можем думать или даже на то, о чем мы думаем, сколько на то, как мы разбиваем реальность на категории и обозначаем их. И в этом наш язык и наши мысли, вероятно, находятся под сильным влиянием нашей культуры.

А как же все эти эскимосские слова, обозначающие снег?

Возможно, вы слышали, что у эскимосов есть десятки (а то и сотни!) слов для обозначения снега.Люди часто используют это утверждение, чтобы показать, что то, как мы смотрим на мир, и то, как мы говорим о нем, тесно связаны. Но это просто неправда, что у эскимосов огромное количество слов для обозначения снега. Во-первых, эскимосский язык не один; люди, которых мы называем «эскимосами», говорят на разных языках инуитской и юпикской языковых семей. И даже если мы выберем один диалект одного языка, мы не найдем много доказательств того, что в нем больше слов для обозначения снега, чем в английском. Во-первых, возникает вопрос о том, что считается словом: в английском языке мы можем комбинировать слова, чтобы получить сложные формы, такие как snowball и snowflake , и мы можем добавить так называемые «флективные» окончания, чтобы получить snowed и идет снег .В эскимосских языках процесс словообразования намного больше, чем в английском, поэтому одно «корневое» слово (например, snow ) может быть основой для сотен родственных слов. Вряд ли справедливо считать каждую из них отдельно. Если вы посчитаете только корни, вы обнаружите, что эти языки не так уж отличаются от английского. В конце концов, в английском есть много слов для обозначения снега; у нас есть снег, мокрый снег, слякоть, мороз, метель, лавина, занос, пыль и шквал, и если вы заядлый лыжник, вы, вероятно, знаете даже больше.

Значит, изучение другого языка не изменит моего мышления?

Не совсем так, но если новый язык сильно отличается от вашего собственного, он может дать вам некоторое представление о другой культуре и другом образе жизни.

Для получения дополнительной информации

Нанберг, Джеффри. 1996. «Снежная слепота». Естественный язык и лингвистическая теория 14:  стр. 205-213.

Пуллум, Джеффри. 1991.  Большая эскимосская лексика и другие непочтительные очерки по изучению языка.  Чикаго: University of Chicago Press.

Автор: Бетти Бирнер

Загрузите этот документ в формате pdf.

Как язык, на котором мы говорим, влияет на то, как мы думаем

Источник: Антонио Бенитес-Буррако

Когда я преподаю лингвистику, один из самых интригующих вопросов для моих студентов заключается в том, думают ли все люди одинаково, независимо от языка, который они используют для выражения своих мыслей, или язык, на котором мы говорим, влияет на то, как мы думаем.Этот вопрос веками занимал философов, психологов, лингвистов, нейробиологов и многих других. И у всех есть твердое мнение по этому поводу.

В настоящее время у нас все еще нет окончательного ответа на этот вопрос, но мы собрали данные (в основном полученные в результате типологического анализа языков и психолингвистических исследований), которые могут дать нам хорошее понимание проблемы. Как я попытаюсь показать, факты говорят в пользу универсальной основы восприятия и мышления у всех людей, в то время как язык является фильтром, усилителем или формирователем восприятия и мышления.

История начинается с того, что первые американские лингвисты описали (научно) некоторые языки, на которых говорят коренные американцы. Они обнаружили множество неуклюжих отличий от языков, которые выучили в школе (древнегреческий, латинский, английский, немецкий и т.п.). Они обнаружили звуки, никогда не слышанные в европейских языках (например, отрывочные согласные), странные значения, закодированные в грамматике (например, части глагола, относящиеся к формам объектов), или новые грамматические категории (например, доказательность, то есть источник знания о факты в предложении).

Неудивительно, что некоторые из этих лингвистов пришли к выводу, что такие странные лингвистические системы должны оказывать влияние на умы их носителей. Эдвард Сепир, один из самых влиятельных американских лингвистов, писал: «Миры, в которых живут разные общества, — это разные миры, а не просто одни и те же миры с разными ярлыками» (Sapir, 1949: 162).

Веками люди думали, что слова — это просто ярлыки для объектов, и что разные языки просто присоединяют к вещам — или, точнее, к понятиям — разные цепочки звуков.Теперь предполагалось, что люди, говорящие на разных языках, могут по-разному воспринимать мир. Или, что более радикально, люди могли воспринимать только те аспекты мира, для которых в их языках есть слова.

Правда? Полезный (и поучительный) способ проверки утверждений Сепира фокусируется на восприятии цвета. Цвет распространяется непрерывно (это зависит от длины волны света), но воспринимается категорично. Интересно, что количество основных терминов для цветов намного меньше, чем количество цветовых тонов, которые мы можем воспринимать.Более того, это число отличается от одного языка к другому. Например, в русском языке 12 основных терминов для обозначения цветов, тогда как в дани, языке, на котором говорят в Новой Гвинее, их всего два: mili (для холодных цветов) и mola (для теплых цветов).

Исследователи обнаружили, что неудивительно, что люди дани способны различать разные цветовые тона (например, красный, желтый и оранжевый), несмотря на то, что обозначают их одинаково ( мола ). Они также обнаружили, что люди лучше различают два цветовых тона, которые называются по-разному (например, синий и зеленый ).Поскольку разные языки по-разному формируют континуум цвета, ожидается, что люди, говорящие на разных языках, по-разному фокусируются на цветах. В некотором смысле Сепир был прав наполовину.

Этот эффект кадрирования или фильтрации является основным эффектом, который мы можем ожидать — в отношении языка — от восприятия и мышления. Языки не ограничивают нашу способность воспринимать мир или думать о мире, но они фокусируют наше восприятие, внимание и мысли на конкретных аспектах мира.Это действительно может быть полезно.

Дети, говорящие по-китайски, учатся считать раньше, чем дети, говорящие по-английски, потому что китайские числа более правильные и прозрачные, чем английские (по-китайски «одиннадцать» означает «десять один»). Точно так же люди, говорящие на некоторых австралийских языках, ориентируются в пространстве лучше, чем англоязычные (они часто отличают север от юга даже в темноте), вероятно, потому, что их языки имеют абсолютную пространственную дейктику. Это означает, что при обращении к отдаленному объекту они говорят не «та машина» или «то дерево вон там», а скорее «машина на севере» или «дерево на юге».Поскольку им необходимо знать направление, чтобы правильно строить высказывания на своем языке, они более привычны, чем мы, обращать внимание на стороны света.

Таким образом, разные языки сосредотачивают внимание своих носителей на разных аспектах окружающей среды — физической или культурной. Но откуда мы знаем, какой аспект? По сути, мы видим, что важно для людей, говорящих на любом языке.

Мы, лингвисты, говорим, что эти существенные аспекты либо лексикализованы, либо грамматически оформлены.Лексизация означает, что у вас есть слова для понятий, которые работают как сокращения для этих понятий. Это полезно, потому что вам не нужно объяснять (или перефразировать) значение, которое вы хотите передать. Вместо того, чтобы говорить «то холодное и белое, что падает с неба в холодные зимние дни», вы просто говорите снег .

Очевидно, у нас нет слов для всего. У нас есть слова только для понятий, которые важны или заметны в нашей культуре. Это объясняет, почему лексиконы (или наборы слов) в языках совершенно разные.Лексикон подобен большому открытому мешку: некоторые слова придуманы или заимствованы, потому что они нужны вам для обозначения новых объектов, и их кладут в мешок. И наоборот, некоторые предметы больше не используются, и тогда слова для них удаляются из мешка.

Некоторые аспекты мира закодированы языками еще глубже — до такой степени, что они являются частью языковых грамматик. Вам нужно учитывать их всякий раз, когда вы строите предложение на этом языке. Лингвисты говорят, что они грамматизированы.

Dyirbal, язык, на котором говорят в Северной Австралии, например, имеет четыре класса существительных (как роды английского языка). Отнесение существительных к каждому классу, по-видимому, произвольно: класс I включает существительные, обозначающие животных и мужчин мужского пола; класс II включает существительные, обозначающие женщин, воду, огонь и названия боевых предметов; класс III включает только существительные, обозначающие съедобные растения; а класс IV подобен остаточному классу, в котором собраны все оставшиеся имена.

Эта грамматическая классификация существительных предполагает целостное представление о мире, включая оригинальную мифологию.Например, хотя животные отнесены к классу I, существительные-птицы находятся в классе II, потому что люди дьирбал считали птиц духами умерших женщин (женские существительные встречаются в классе II).

Точно так же то, как люди думают о времени, глубоко закодировано в грамматике большинства языков. В некоторых языках, таких как английский, время трехчастно: прошлое, настоящее и будущее. Однако в таком языке, как йимас, на котором говорят в Новой Гвинее, есть четыре типа прошлого, от недавних событий до далекого прошлого.А есть такие языки, как китайский, в которых тоже нет грамматического времени.

Таким образом, язык функционирует как фильтр восприятия, памяти и внимания. Всякий раз, когда мы конструируем или интерпретируем лингвистическое высказывание, нам необходимо сосредоточиться на конкретных аспектах ситуации, описываемой в нем. Интересно, что некоторые средства визуализации мозга теперь позволяют нам исследовать эти эффекты с нейробиологической точки зрения.

Например, в этой интересной статье авторы доказывают, что язык влияет на категориальное восприятие цвета — и что этот эффект сильнее в правом поле зрения, чем в левом поле зрения.Различение цветов, кодируемых разными словами, также вызывает более сильные и быстрые реакции в языковых областях левого полушария, чем различение цветов, кодируемых одним и тем же словом. Авторы заключают, что левая задняя височно-теменная речевая область может служить нисходящим источником контроля, который модулирует активацию зрительной коры.

Это хороший пример современных биолингвистических исследований (в более широком смысле), помогающих достичь лучшего и более сбалансированного понимания классических вопросов лингвистики, таких как отношения между языком и мышлением.

Как язык, на котором вы говорите, влияет на ваше мышление

Молчание — это язык Бога, все остальное — плохой перевод. — Руми

Источник: Pixabay

[Статья изменена 24 ноября 2020 г.]

Время тихонько вздохнуло, когда ветер пронесся сквозь ивы.

Для общения не требуется язык, и многие животные эффективно общаются другими средствами. Однако язык тесно связан с символизмом, а значит, с концептуальным мышлением, решением проблем и творчеством.Эти уникальные качества делают нас наиболее приспосабливаемыми из всех животных и позволяют нам заниматься весьма абстрактными занятиями, такими как философия, искусство и наука, которые определяют нас как людей.

Вот мысленный эксперимент. Представьте, каково было бы жить без языка — не без способности говорить, а без самого языка. Если бы у вас был выбор, вы бы предпочли потерять зрение или способность говорить? Вероятно, вы впервые сталкиваетесь с этим вопросом: способность к языку настолько фундаментальна для того, что значит быть человеком, что, в отличие от способности зрения, мы принимаем ее как должное.«Обезьяны, — пошутил Кеннет Грэм, — очень разумно воздерживаются от речи, чтобы не оказаться настроенными зарабатывать себе на жизнь».

Если риторика, красота языка, может так согнуть нас, то как насчет самого языка? Другими словами, как язык, на котором вы говорите, влияет на то, как вы думаете? Явная цель языка состоит в том, чтобы передавать мысли от одного разума к другому. Язык представляет мысль, это точно, но определяет ли он мысль?

Витгенштейн писал, что «границы моего языка означают границы моего мира».Если принять за чистую монету, это кажется слишком сильным заявлением. В мире насчитывается более 7000 языков, причем, по некоторым оценкам, один из них вымирает каждые две недели или около того. Количество основных терминов, обозначающих цвет, довольно значительно варьируется от одного языка к другому. Дани, на котором говорят в Новой Гвинее, и басса, на котором говорят в Либерии и Сьерра-Леоне, имеют не более двух цветовых терминов, один для темных/холодных цветов, а другой для светлых/теплых цветов. Но, очевидно, носители дани и бассы способны воспринимать и думать не только о двух цветах.

Более тонко, нет английского эквивалента для немецкого слова Sehnsucht , которое обозначает неудовлетворенность реальностью и стремление к более богатому, «более реальному» идеалу. Но, несмотря на отсутствие слова, американский поэт Уолт Уитмен (умер в 1892 г.) смог очень успешно вызвать в воображении как концепцию, так и эмоцию: Это сон? Нет, но отсутствие его — сон, А если нет, то знания жизни и богатство — сон, И весь мир — сон.

В английском языке есть слово для детей, потерявших родителей («сирота»), и слово для людей, потерявших супруга («вдова» или «вдовец»), но нет слова для родителей, потерявших ребенка .Это может означать, что родители, потерявшие ребенка, реже приходят нам на ум, но не то, что они не могут войти в наш разум или что мы не можем их представить. Мы часто думаем или вспоминаем то, что невозможно выразить словами, например, запах и вкус манго, пение птиц на рассвете, очертания лица возлюбленного или другую часть его анатомии. У животных и доязыковых младенцев наверняка есть мысли, даже если у них нет языка.

Если язык не определяет мышление, то как он взаимодействует с мышлением? В русском, греческом и многих других языках есть два слова для обозначения синего, одно для более светлых оттенков, а другое для более темных: голубой и синий в русском языке и галацио и бле в греческом языке.Исследование показало, что по сравнению с носителями английского языка русскоязычные быстрее различали оттенки голубой и синий , но не оттенки голубой или оттенки синий . И наоборот, другое исследование показало, что носители греческого языка, которые долгое время жили в Великобритании, считают ghalazio и ble более похожими, чем носители греческого языка, живущие в Греции. Создавая категории, разделяя мир, язык поддерживает и улучшает познание.

В отличие от современного греческого, древнегреческий, как и многие древние языки, не имеет специального слова для обозначения синего, поэтому Гомер говорит о «винно-темном море». Но у древних греков было несколько слов для обозначения «любви», в том числе philia , eros , storge и agape , каждое из которых относилось к разным типам или концепциям любви, соответственно, дружбе, сексуальной любви, семейная любовь и всеобщая или благотворительная любовь. Это означает, что древние греки могли более точно говорить о любви, но означает ли это также, что они могли более точно думать о любви и, как следствие, вести более наполненную любовную жизнь? Или, возможно, у них было больше слов для любви, потому что они вели более полноценную любовную жизнь, или, говоря более прозаически, потому что их культура и общество уделяли больше внимания различным связям, которые могут существовать между людьми, а также различным обязанностям и ожиданиям. которые посещают или посещают эти облигации.

Философы и ученые иногда составляют слова, чтобы помочь им говорить и думать о проблеме. В Федре Платон придумал слово психагогия , искусство вести души, обсуждая риторику, что, как выясняется, является другим словом, изобретенным им. В каждой области человеческой деятельности неизменно развивается свой собственный специализированный жаргон. Между языком и мыслью, по-видимому, существует важная связь: я часто говорю — или пишу, как делаю сейчас, — чтобы определить или уточнить свое мышление по определенной теме, а язык — это строительные леса, с помощью которых я прихожу к своим более тонким способностям. или синкретические мысли.

Пока мы говорим о мертвых языках, вас может удивить тот факт, что в латыни нет прямого перевода слов «да» и «нет». Вместо этого человек либо повторяет глагол в вопросе (утвердительно или отрицательно), либо выражает свое отношение к истинности предложения с помощью таких наречий, как certe , fortasse , nimirum , plane , vero . , etiam , sane , minime … Это могло привести к более тонкому мышлению, а также к большему межличностному взаимодействию, хотя, должно быть, это был кошмар для подростков — если они вообще были подростками в те дни.

Как я утверждаю в своей новой книге Сверхразумность: мышление за пределами мышления , большая часть особенностей языка является внелексической, встроенной в синтаксис и грамматику языка и практически невидимой для носителей языка. Английский язык, например, ограничивает использование настоящего совершенного времени («был», «прочитал») субъектами, которые все еще живы, отмечая резкое грамматическое разделение между живыми и мертвыми и, соответственно, между жизнью. и смерть. Но, конечно же, как носитель английского языка, вы это уже знали или, по крайней мере, подсознательно.Язык полон встроенных предположений и предрассудков такого рода. Вот еще один, более существенный пример. Описывая случайные события, носители английского языка склонны подчеркивать агента («я выстрелил из пистолета») больше, чем, скажем, носители испанского или японского языков, которые предпочитают не упоминать агента («пистолет выстрелил»). Одно исследование показало, что в результате носители английского языка с большей вероятностью помнят агентов случайных событий и, как я полагаю, возлагают на них вину.

Некоторые языки кажутся более эгоцентричными, чем другие.Многие языки отказываются от явного использования личного местоимения, которое вместо этого встроено в глагол. Например, «я хочу» по-испански — это просто quiero . Английский, напротив, требует явного использования личного местоимения во всех случаях, как и французский. Более того, говорящие по-французски часто удваивают личное местоимение первого лица, например, Moi, je pense que… [Я, я думаю, что] с ударением на moi . Иногда они также удваиваются на других личных местоимениях, Et toi, qu’en penses-tu? [А ты что об этом думаешь?].Но удвоение личного местоимения первого лица встречается гораздо чаще: Bon aller, moi j’en ai marre [Как бы то ни было, я сыт по горло мной]. Это удвоение, этот плеоназм свойствен скорее устному, чем письменному слову, и, в зависимости от контекста, может служить для подчеркивания или просто для признания различия во мнениях. Эквивалентные формы в английском языке более натянуты и малопонятны и используются реже, например: «Ну, что касается меня, я думаю, что…». Удвоение во французском личном местоимении первого лица, кажется, добавляет драматизма разговору. , как если бы говорящая разыгрывала свою собственную роль или подыгрывала своей инаковости и обособленности.

В английском языке глаголы выражают время, то есть время относительно момента речи. В турецком языке они также выражают источник информации (эвиденциальность), то есть была ли информация получена непосредственно через чувственное восприятие или только косвенно, путем свидетельских показаний или умозаключений. В русском языке глаголы содержат информацию о завершении, при этом (немного упрощая) вид совершенного вида используется для завершенных действий, а вид несовершенного вида — для текущих или привычных действий.Испанский, с другой стороны, подчеркивает модус бытия с двумя глаголами для «быть» — ser , чтобы указать на постоянные или длительные атрибуты, и estar , чтобы указать на временное состояние и местонахождение. Как и во многих языках, в испанском есть несколько способов обращения от второго лица: для близких и низших социальных слоев, а используется для незнакомцев и начальства, что эквивалентно tu и vous во французском языке и tu. и леев на итальянском языке.Раньше подобное различие существовало в английском языке, когда «ты» использовалось для выражения близости, фамильярности или откровенной грубости, но поскольку оно архаично, многие люди теперь считают его более формальным, чем «вы»: Могу ли я сравнить тебя? в летний день? Ты милее и сдержаннее… Само собой разумеется, что по сравнению с англоговорящими туркоязычные должны уделять больше внимания доказательности, русскоязычные — завершенности, а испаноязычные — способам бытия и социальным отношениям.По словам лингвиста Романа Якобсона (умер в 1982 г.), «языки существенно различаются тем, что они должны передавать, а не тем, что они могут передавать».

Во многих языках существительные делятся на мужской и женский род. В немецком языке есть третий, нейтральный класс существительных. В дайрибале, языке аборигенов, есть четыре класса существительных, в том числе один для женщин, воды, огня, насилия и исключительных животных — или, как выразился Джордж Лакофф, «женщины, огонь и опасные вещи». Исследователи попросили говорящих по-немецки и по-испански описать объекты противоположного пола на немецком и испанском языках и обнаружили, что их описания соответствовали гендерным стереотипам, даже когда тестирование проводилось на английском языке.Например, тевтофонцы склонны описывать мосты (женский род по-немецки, die Brücke ) как красивые, элегантные, хрупкие, мирные, миловидные и стройные, в то время как испаноязычные склонны описывать мосты (мужской по-испански, el puente ) как большие. , опасный, длинный, сильный, крепкий и высокий.

Другое исследование, посвященное олицетворению в искусстве абстрактных понятий, таких как любовь, справедливость и время, показало, что в 78% случаев пол понятия в языке художника предсказывал пол олицетворения, и что эта закономерность сохранялась. даже для необычных аллегорий, таких как геометрия, необходимость и молчание.По сравнению с французским или испанским художником, немецкий художник гораздо чаще изображает смерть [ der Tod , la mort , la muerte ] или победу [ der Sieg , la victoire , la victoria ] как человека, хотя все художники или, по крайней мере, все европейские художники склонны изображать смерть в виде скелета. Таким образом, грамматика, по-видимому, может прямо и радикально влиять на мышление, восприятие и действие.

Часто говорят, что, приуменьшая их значение, язык увековечивает предубеждения против женщин.Например, многие англоязычные писатели продолжают использовать «mankind», чтобы говорить о человечестве, и «he» вместо «он или она». Точно так же во многих языках местоимения мужского рода во множественном числе используются для обозначения групп людей, в которых есть хотя бы один мужчина. Если появляются 100 женщин с младенцем в коляске, и у этого младенца есть пенис, французская грамматика диктует использование множественного числа ils мужского рода: ils sont arrivés , «они прибыли».

Язык меняется по мере изменения отношения, и иногда политики, группы давления и другие пытаются изменить язык, чтобы изменить отношение, но в целом язык или, по крайней мере, грамматика служат сохранению статус-кво, кристаллизации и увековечиванию порядок и культура, породившие его.

Язык тоже состоит из всевозможных метафор. В английском и шведском языках люди склонны говорить о времени с точки зрения расстояния: «Я ненадолго»; ‘посмотрим на погоду на неделю вперед’; «его пьянство, наконец, настигло его». Но в испанском или греческом люди склонны говорить о времени с точки зрения размера или объема — например, в испанском языке hacemos una pequeña pausa [давайте сделаем небольшой перерыв], а не corta pausa [короткий перерыв]. В более общем смысле mucho tiempo [много времени] предпочтительнее largo tiempo [долгое время], а в греческом языке от poli ora до makry kroniko diastima .И угадайте, что… Согласно исследованию двуязычных носителей испанского и шведского языков, язык, используемый для оценки продолжительности событий, изменяет восприятие говорящим относительного течения времени.

Но в целом, за немногими исключениями, европейские языки и даже индоевропейские языки не отличаются резко друг от друга. Напротив, говоря о пространстве, носители куук таайорре, языка аборигенов, используют 16 слов для обозначения абсолютных сторон света вместо относительных ссылок, таких как «прямо перед вами», «справа» и «там».В результате даже их дети всегда знают точное направление, в котором они смотрят. На просьбу расположить последовательность карточек с картинками во временном порядке, носители английского языка располагают карточки слева направо, тогда как носители иврита или арабского языка, как правило, располагают их справа налево. Но носители Kuuk Thaayorre последовательно располагают их с востока на запад, то есть слева направо, если они смотрят на юг, и справа налево, если они смотрят на север. Думая по-разному о пространстве, они, похоже, по-разному думают и о времени.

Язык может и не детерминировать мышление, но он фокусирует восприятие и внимание на отдельных аспектах действительности, структурирует и тем самым усиливает познавательные процессы и даже в какой-то степени регулирует социальные отношения. Наш язык отражает и в то же время формирует наши мысли и, в конечном счете, нашу культуру, которая, в свою очередь, формирует наши мысли и язык. В английском языке нет эквивалента португальскому слову saudade , которое относится к любви и тоске по кому-то или чему-то, что было утрачено и никогда не может быть восстановлено.Подъем saudade совпал с упадком Португалии и тягой к ее имперскому расцвету, иеной настолько сильной и горькой, что она вписала себя в национальный гимн: Levantai hoje de novo o esplendor de Portugal [Давайте еще раз поднимите великолепие Португалии]. Три нити языка, мышления и культуры настолько тесно переплетены, что их невозможно разделить.

Говорят, что когда умирает старик, библиотека сгорает дотла.Но когда умирает язык, в море рушится целый мир.

См. мою статью по теме «За пределами слов: преимущества двуязычия».

Как язык влияет на наше мышление

 

Одна из величайших способностей человека — Язык.

До сих пор люди относились к словам просто как к ярлыкам для объектов, а к языкам — как к различным способам связывания слов для передачи мыслей, чувств и понятий.Но язык — это нечто большее. Благодаря этому мы можем обмениваться сложными мыслями и идеями друг с другом, независимо от того, произносится ли это вслух или пишется чернилами. С помощью языка мы также можем вызывать эмоции, воображение и действия.

Теперь, конечно, нет единого языка, на котором говорят во всем мире. На сегодняшний день существует более 7000! И все эти языки во всем отличаются друг от друга; все они имеют разные звуки, словарь и структуру.

Теперь возникает вопрос: влияет ли язык на то, как мы думаем? Многие предполагают, что это так! Это расширяет нашу перспективу, углубляет наши знания и меняет то, как мы воспринимаем мир. Но как это?

 

Язык и культура идут рука об руку

 

Язык — это не просто способ общения, это компонент культуры, который делает его уникальным и специфическим. Когда речь идет о языке и культуре, часто упоминается фраза «язык — это культура, а культура — это язык», потому что они всегда переплетаются.Это означает, что язык, на котором вы говорите, отражает ваши ценности и убеждения.

По словам лингвиста-антрополога Дэниела Эверетта, язык можно рассматривать как культурный инструмент для связи ценностей и идеалов сообщества, и он формируется и формируется этими жителями с течением времени. Например, глядя на множество идиом, используемых в китайской культуре в отношении семьи, вы можете определенно увидеть, насколько они ценят эти отношения. Другой — с уникальным корейским словом «нунчи» (означающим «измерение на глаз»), которое не имеет английского перевода.Это слово связано с корейской верой в измерение того, как люди думают и чувствуют, чтобы создать связь, доверие и гармонию.

Из этих образцов (и, возможно, из вашей собственной культуры) вы заметите, что общество и язык взаимно важны друг для друга. Потому что на лингвистические способности, знания и использование каждого человека в некоторой степени влияет социальный контекст того, как он был воспитан и обучен. Итак, если вы хотите выучить новый язык, приготовьтесь познакомиться с новым миром, отличным от вашего собственного!

 

Язык меняет то, как мы видим вещи

 

Если вы знакомы с принципом лингвистической относительности, он гласит, что на то, как люди думают о мире, напрямую влияет язык, который люди используют, чтобы говорить о нем.Или, говоря более радикально, люди могли воспринимать только те аспекты мира, для которых в их языке есть слова.

Более простой способ объяснить это с помощью восприятия цвета. Количество терминов, которыми мы обозначаем цвета, которые мы видим, варьируется от одного языка к другому. Например, носители английского языка называют разные оттенки синего темно-синим и светло-голубым. У русскоязычных есть две разные категории для синего: это либо синий (темно-синий), либо голубой (голубой). Проделываем то же самое для другого цвета: темно-красного и светло-красного — последний мы называем розовым! При этом ожидается, что люди, говорящие на двух или более языках, будут по-разному сосредотачиваться на цветах, потому что разные языки различают цвета по-разному.

Другой пример со временем. Говорящий по-английски обычно упорядочивает время слева направо, а говорящий на арабском языке — справа налево. Разные языки также требуют разных способов подсчета. По-французски 92 — это quatre-vingt douze или «четыре двадцатых и двенадцать». Но для английского 92 — это просто девяносто два. Сравните это с китайским языком, где связь между десятками и единицами очень четкая. Здесь 92 написано jiǔ shí èr, что переводится как «девять десять два».Удивительно, правда?

Есть еще много примеров того, как язык влияет на восприятие, например, в отношении пола и описания событий. Но суть одна и та же: языки не ограничивают нашу способность воспринимать мир или думать о мире, скорее, они фокусируют наше внимание и мысли на конкретных аспектах мира.

 

Что это значит для билингвов

 

Учитывая то, с чем мы столкнулись, неудивительно, что те, кто говорит более чем на одном языке, видят мир по-другому.Многочисленные исследования показали, что новый язык может изменить то, как человеческий разум собирает информацию воедино, что позволяет двуязычным (и даже многоязычным) иметь более одной точки зрения на конкретный вопрос. Скажем, для лиц, принимающих решения, это может облегчить переговоры и возможность увидеть обе стороны спора и разные точки зрения.

Двуязычие дает еще больше преимуществ, таких как повышение производительности, улучшение памяти и повышение уверенности в себе. Вот почему многонациональные компании стремятся нанимать больше двуязычных людей, а также вооружать своих сотрудников глобальными языковыми навыками, которые они могут использовать на рабочем месте и при взаимодействии с клиентами и клиентами, например, в сфере здравоохранения и финансов.

Ваша организация делает то же самое? Потому что теперь, когда вы знаете, насколько эффективен язык, вы, возможно, захотите переоценить свои корпоративные усилия по обучению. Свяжитесь с нами, чтобы узнать больше о том, как ускорить изучение языка в вашей компании .

Как язык влияет на наше мышление и способствует изменениям | Эйдан МакКаллен | Мысль о четверге

Рубашка Woot

«Наш язык — отражение нас самих. Язык является точным отражением характера и роста его носителей.” — Сезар Чавес

Гипотеза лингвистической относительности предполагает, что структура наших индивидуальных языков влияет на наше мировоззрение. Эта гипотеза известна как «гипотеза Сепира-Уорфа». Этот принцип, также известный как уорфианство, включает две версии.

сильная версия предполагает, что язык определяет мышление и что лингвистические категории ограничивают и определяют когнитивные категории.

В слабой версии говорится, что только лингвистические категории и использование влияют на мысли и решения.

В любом случае ясно, что слова, которые мы используем, сильно влияют на то, как мы думаем об инновациях, изменениях и преобразованиях.

На этой неделе «Мысли по четвергам» вдохновлены гостями выставки инноваций. Многие из наших гостей предположили, что язык сильно влияет на успех наших идей. Использование правильного языка может вдохнуть жизнь в новую идею; в то время как использование неправильного языка может убить идею еще до того, как она улетит.

В каждом новорожденном ребенке есть способность произносить каждый звук на любом языке.

В более позднем возрасте носители английского языка с трудом выговаривают испанскую катящуюся букву «r» или красивые французские слова, такие как l’amour (любовь).

Когда мы рождаемся с возможностью отлично говорить на любом языке. Люди, которые воспитывают детей за границей, видят, как легко их дети усваивают местный язык и могут произносить язык так же, как носитель языка. Это как если бы дети ухватились за возможность усвоить язык, пока не стало слишком поздно.

При рождении наши нейроны подобны оголенным проводам под напряжением.Первоначально на этих нейронах нет изоляции, что способствует передаче электричества.

С возрастом жирное белое вещество, называемое m yelin , покрывает нейроны, образуя изолирующий слой.

Образование миелиновой оболочки (подобной белой изоляции на медном проводе под напряжением) называется миелинизацией.

В младенчестве миелинизация происходит быстро, что приводит к быстрому развитию ребенка, включая ползание и ходьбу в первый год жизни. Как наш предыдущий гость на инновационном шоу, доктор Ларри Розен говорит нам, что миелинизация — это то, почему мы не можем приучать детей к горшку, пока им не исполнится два года, потому что нервный путь к их кишечнику и мочевому пузырю еще не миелинизирован, и сигнал от их мозга не проходит. там достаточно быстро.

В то время как миелинизация продолжается в подростковом возрасте, последней областью мозга, которая подвергается миелинизации, является префронтальная кора. Процесс миелинизации не завершается до середины или конца 20-летнего возраста.

Миелинизация похожа на печать одобрения определенного нервного пути и того, как что-то «делается» на этом нервном пути. Если мы думаем о нервном пути как о посреднике в выученной привычке, то, возможно, миелин закрепляет эту привычку, подобно прочному цементу в фундаменте.

Доктор Срини Пиллэй рассказала нам на шоу инноваций, что наш мозг прокладывает нейронные пути, которые соединяются со звуками, которые мы слышим каждый день, исключая другие звуки из других языков.Когда люди из Китая пытаются выучить английский язык, у них больше нет нервных путей, чтобы правильно произносить свои r. Возможно, миелинизация является фактором, объясняющим, почему легче выучить язык, когда мы моложе, прежде чем провода «запечатаны» миелином.

Я делюсь этими примерами, чтобы проиллюстрировать, как наше мышление может стать «фиксированным». Чтобы изменить наше мышление, нам нужно изменить элементы, влияющие на наше мышление.

Есть бесчисленное множество способов, которыми мы незаметно, бессознательно несем с собой наши системы убеждений, язык — один из таких способов.

Язык — это гораздо больше, чем набор ярлыков для вещей. Слова способны вызывать эмоции, воображение и действия.

Подумайте о случайном слове, например, яблоко. Вы видите слово «ЯБЛОКО» в своем уме, или вы видите фрукт, или вы видите изображение фрукта с надписью «А для яблока» под ним?

Французское слово «стул» — «la chaise». Вместо того, чтобы читать это из книги, гораздо легче запомнить и усвоить слово, если кто-то указывает на физическое кресло и говорит «вуаля, шезлонг» или кто-то вытаскивает шезлонг и приглашает вас « asseyez vous». » (садиться).Когда слова сливаются с чем-то осязаемым, пусть даже просто с ментальной картиной или переживанием, мы не только запоминаем это слово, но и связываем экосистему других слов с этим осязаемым переживанием. Например, подушка на стуле, обеденный опыт и глаголы, используемые вокруг стула. Само слово становится символом, вызывающим воспоминание о пережитом. Вот почему многие из нас учатся визуально, мы ассоциируем изображения с идеями.

Как говорит Шрини Пиллэй в своей превосходной книге, изображения и символы преобразуют конкретные проблемы в «формы самих себя», с которыми легче работать.Они представляют собой «вещи» (например, стулья).

Каждое слово само по себе является символом, сокращенным способом описания некоторой «вещи».

«Любые слова, которые мы произносим, ​​должны быть выбраны с осторожностью, чтобы люди услышали их и испытали на себе их влияние, хорошее или плохое». — Будда

Слова, которые мы выбираем, очень важны, когда речь идет об изменении и вдохновении на эволюцию. Нам нужно изменить наш язык, чтобы изменить наше мышление.

Мы можем видеть видение только тогда, когда у нас есть правильные слова для него, слова, к которым мы можем относиться.Это похоже на изучение нового языка.

Когда появляются новые бизнес-модели и новые способы ведения дел, мы не можем просто втиснуть новые способы ведения дел в круглую дыру того, как все делалось раньше.

Вместо этого нам нужны новые термины или новые символы для представления новых бизнес-моделей и новых способов ведения дел. Переименование вещей также может помочь переосмыслить наши эмоции.

Меня раздражает, когда цифровые работники используют универсальные фразы, такие как «Цифровой» или «Инновация».Когда эти слова брошены повсюду, они становятся пустыми словами, они становятся бессмысленным жаргоном, они становятся символами эзотерического поведения, отчуждения и даже страха.

Многие работники инноваций, агенты перемен и противники «застревают на словах». Они часто видят будущее, которого не видят другие, но им бывает трудно сформулировать это будущее. Это экспоненциально сложнее в старых организациях, где и язык, и мышление еще более негибкие и кристаллизованные.

Мы обсуждали, как язык может стать фиксированным, так сказать, «миелинизированным».К счастью, мозг пластичен, его можно изменить и перенастроить (нейропластичность).

Отличные новости для любителей сдачи. Чтобы изменить людей, вы не можете просто изменить бизнес-модели, вы должны коренным образом изменить ментальные модели. Хотя изменение осуществляется с помощью множества средств, одним из таких средств является язык. Именно здесь многие работники инноваций терпят неудачу. Я был виновен в этом и тоже потерпел неудачу. Вот почему я делюсь этой мыслью о четверге.

Как новаторы, мы обучены проводить мозговой штурм, мыслить по-новому и проектировать, но не обучены тому, как продавать идею.Никто из нас этого не хочет, мы здесь, чтобы оказать влияние, оставить наследие.

«Просто идеи ничего не меняют в мире. У него есть идеи, которые действенны и на которые действуют. Вот как ты меняешь мир». — Дэвид Оуэнс (EP 100)

Чтобы закончить этот четверг Мысль, я собрал некоторые мысли о языке от разных экспертов по различным эпизодам.

Джо Пайн — отец экономики впечатлений. Еще в 1998 году Джо представил новый язык для воплощения новых бизнес-моделей и опыта.В мире происходит переход от товаров, продуктов и услуг к опыту и трансформационному опыту. В этом мире язык должен измениться. В одном из многих примеров в эпизоде ​​​​82 Джо предлагает переименовать маркетинг в «клиенторинг», потому что это ставит клиента на первое место.

Вдохновленный работой Джо, Андре Виринга в 96-м эпизоде ​​предлагает переименовать клиентов в гостей. Андре говорит нам, что это меняет то, как мы думаем о клиентах, меняет наше мышление.

В 94-й серии Ларри Осборн подчеркивает, что нам нужно использовать язык экспериментов и гибкости, а не язык уверенности.Почему? Статус-кво будет терпеть эксперимент, особенно потому, что они ожидают, что он провалится. Язык экспериментов дает вам взлетно-посадочную полосу, чтобы многое сделать, и все во имя упомянутого эксперимента. Дополнительным преимуществом является то, что экспериментальный язык дает нам лицензию на исправления в середине курса, на самом деле, они будут поощряться, а не просто разрешены, и исправления в середине курса будут иметь жизненно важное значение.

На EP 65: «Продажа идей вашему боссу и получение одобрения» Джим Детерт исследует основу для продажи идей или проблем.Он говорит о формулировании проблемы как о потере или приобретении, поскольку люди склонны ценить предотвращение потерь больше, чем приобретение новой вещи.

Джим также говорит о сроках, создавая, если возможно, горящую платформу. Джим говорит, что мы также можем связать нашу идею с горячим текущим проектом и реализовать ее в рамках этого проекта. Время и контекст, в котором вы представляете идею, имеют первостепенное значение.

Этот пункт этого сообщения должен привлечь наше внимание к важности выбора языка. П.Б. Медавар сказал, что человеческий разум относится к новым идеям как к странным белкам, он отвергает их, поэтому мы должны найти способ представить новые идеи, чтобы они были приняты.

Вот почему гость на этой неделе так важен в арсенале изменщика. Джоэл Шварцберг обучает людей тому, как доказывать свою точку зрения. Джоэл повышает квалификацию людей в том, как выявлять, оттачивать и отстаивать их самые важные идеи. Важное замечание Джоэла состоит в том, что бремя ясности лежит на продавце идеи, а не на ее покупателе.

Выявление, создание и продажа положительных моментов жизненно важны для изменений, как и язык, который мы используем.

СПАСИБО ЗА ПРОЧТЕНИЕ. ЕСЛИ ВАМ ПОНРАВИЛОСЬ ЭТО, ПОЖАЛУЙСТА, НАЖМИТЕ БОЛЬШОЙ ПАЛЬЧИК, ЧТОБЫ ЭТО УВИДЕЛИ ДРУГИЕ

Инновационное шоу этой недели — EP 101: «Перейти к сути с автором и тренером по стратегическим коммуникациям Джоэлом Шварцбергом» 4

Джоэл Шварцберг — тренер по стратегическим коммуникациям.Самое большое препятствие, с которым он столкнулся — то, что напрямую связано с нервозностью, заиканием, бессвязностью, эпическим провалом, — это то, что большинство ораторов и писателей не имеют смысла.

Обычно они содержат только заголовок, тему, тему, идею, утверждение, крылатую фразу или даже что-то гораздо меньшее.

Это шоу о том, как определить свою точку зрения, использовать ее, придерживаться ее и продавать ее, а также научить других превращать их самый большой страх в свою величайшую силу и быть лучшими поборниками своих величайших идей.

Послушайте:

Веб-сайт http://bit.ly/2FwsOJw

Soundcloud https://lnkd.in/gBbTTuF

Spotify http://spoti.fi/2rXnAF4

iTunes https://apple .co/2gFvFbO

Tunein http://bit.ly/2rRwDad

iHeart Radio http://bit.ly/2E4fhfl

Узнать о Джоэле и его работе можно здесь:

https://www. joelschwartzberg.net/gettothepoint

Язык действительно может влиять на мысли

Front Psychol. 2015 г.; 6: 1631.

Джордан Златев

1 Центр языков и литературы, Лундский университет, Лунд, Швеция

Йохан Бломберг

2 Центр языков и литературы/кафедра философии, Лундский университет, Швеция, Лунд, Швеция

9101 Institut für Sprache und Kommunikation, Technische Universität Berlin, Берлин, Германия

1 Центр языков и литературы, Лундский университет, Лунд, Швеция

2 Центр языков и литературы/кафедра философии, Лундский университет, Лунд , Швеция

3 Institut für Sprache und Communikation, Technische Universität Berlin, Berlin, Germany

Под редакцией: Vincenzo Raimondi, École des Hautes Études en Sciences Sociales, Франция

, Luparyan 3, Университет Gary, Отзыв: Висконсин-Мэдисон, США; Аннели Роте-Вульф, Университет Фрайбурга, Германия

Эта статья была отправлена ​​в Cognitive Science, раздел журнала Frontiers in Psychology

Поступила в редакцию 27 апреля 2015 г.; Принято 9 октября 2015 г.

Это статья с открытым доступом, распространяемая на условиях лицензии Creative Commons Attribution License (CC BY). Использование, распространение или воспроизведение на других форумах разрешено при условии указания автора(ов) или лицензиара оригинала и ссылки на оригинальную публикацию в этом журнале в соответствии с общепринятой академической практикой. Запрещается использование, распространение или воспроизведение без соблюдения этих условий.

Эта статья была процитирована другими статьями в PMC.

Abstract

Мы обсуждаем четыре взаимосвязанных вопроса, которые, по нашему мнению, препятствуют исследованию того, как язык может влиять на мышление. Они имели тенденцию вновь появляться в дебатах о лингвистической относительности в последние десятилетия, несмотря на многочисленные эмпирические данные. Во-первых, утверждается, что невозможно отделить язык от мысли, что делает бессмысленным вопрос о «влиянии». Второй — это аргумент о том, что невозможно отделить язык от культуры вообще и от социального взаимодействия в частности, а значит, невозможно приписать какие-либо различия в образах мышления представителей разных культур языку как таковому .Третьим вопросом является возражение, что методологические и эмпирические проблемы опровергают все, кроме самой тривиальной версии тезиса о лингвистическом влиянии: что язык дает новую фактическую информацию. Четвертое предположение состоит в том, что, поскольку язык потенциально может влиять на мышление от «совсем не» до «полностью», возможные формы лингвистического влияния можно расположить на одной линии, а конкурирующие теории можно рассматривать как спорящие о фактическом положении на этой линии. . Мы анализируем эти утверждения и показываем, что первые три не представляют собой принципиальных возражений против обоснованности проекта исследования языкового влияния на мышление, а последнее — не лучший способ сформулировать имеющиеся эмпирические проблемы.Хотя мы не приводим аргументы в пользу какой-либо конкретной теории или механизма языкового влияния на мышление, наше обсуждение и рассмотренная литература показывают, что такое влияние явно возможно и, следовательно, нуждается в дальнейших исследованиях.

Ключевые слова: сознание, культура, дискурс, язык, относительность, мысль, Уорф.Поскольку мысль и язык тесно связаны, часто предполагается некоторая форма тесной связи между ними. Периодические дебаты с колеблющимися тенденциями заключаются в том, влияет ли в основном мысль на язык или наоборот (Златев, 2008а). Тезис о том, что язык оказывает существенное влияние на мышление, в сочетании с утверждением, что языки нетривиально различны, широко известен как «гипотеза Сепира-Уорфа». Это довольно вводящий в заблуждение ярлык, введенный Кэрроллом (1956) в предисловии к известному сборнику статей Бенджамина Ли Уорфа Язык, мысль и реальность .На самом деле первоначальная идея сводилась не к эмпирической гипотезе, а к тому, что мы сегодня назвали бы «исследовательской программой», и ее главным инициатором был Уорф. Оглядываясь назад на 60 лет, мы можем теперь заметить, что после длительного периода научного недоверия то, что Уорф (Worf, 1956, p. 213) назвал принципом лингвистической относительности , по-видимому, находит значительную поддержку в междисциплинарных исследованиях со стороны за последние два десятилетия (Lucy, 1992, 1997; Pederson, 1995; Gumperz and Levinson, 1996; Slobin, 1996; Boroditsky, 2001; Gentner and Goldin-Meadow, 2003; Levinson, 2003; Casasanto et al., 2004; Маджид и др., 2004 г.; Касасанто, 2008 г.; Касасанто и Бородицкий, 2008 г.; Бородицкий и Габи, 2010 г.; Вольф и Холмс, 2011 г.; Лупян, 2012).

В то же время тезис о том, что язык влияет на мышление одним или несколькими возможными способами, особенно в сочетании с тезисом лингвистической относительности, продолжает оставаться весьма спорным и время от времени вызывает острую критику, описывая предприятие как фатально ошибочны (Pinker, 1994; McWhorter, 2014). С другой стороны, некоторые сторонники тезиса также были относительно односторонними (Durst-Andersen, 2011).Возможно, как сказал Эллис (1993, стр. 55): «Гипотеза Уорфа, кажется, выявляет худшее в тех, кто ее обсуждает».

В этой статье мы хотим сделать несколько шагов назад и рассмотреть следующие возражения, выдвинутые против проекта. Во-первых, некоторые предположили, что вопрос о влиянии языка на мышление концептуально несостоятелен: поскольку их нельзя даже различить, мысль не может существовать независимо от языка. Второе возражение заключается в том, что невозможно отделить язык от культуры вообще и от социального взаимодействия в частности, а значит, невозможно отнести различия в образах мышления членов разных культурных сообществ к языковым структурам.Третья критика утверждает, что сильный тезис о лингвистическом влиянии методологически замкнут или же ложен, в то время как слабый тезис тривиален. Четвертый вопрос представляет собой не столько возражение, сколько то, что было представлено на пути практического решения дилеммы: поскольку язык потенциально может влиять на мышление от «совсем не» до «полностью», теоретические предложения можно расположить в определенном порядке. клин от «слабого» к «сильному», и вопрос только в том, чтобы определить место языкового влияния на клин, предположительно в сторону слабого конца.

Мы рассмотрим каждый из этих вопросов по очереди. Чтобы предвосхитить первые три возражения, мы предполагаем, что сила критики была преувеличена и концептуальных проблем можно избежать. Что касается последнего пункта, мы утверждаем, что по крайней мере некоторые теории «языкового влияния» различаются не количественно, а качественно, в соответствии с двумя независимыми измерениями. Наша цель, таким образом, состоит в том, чтобы показать, что большая часть пренебрежительной критики влияния языка на мысль и лингвистической относительности неудовлетворительна, и тем самым проложить путь для дальнейших исследований.Хотя мы часто ссылаемся на релевантные эмпирические данные, наша цель в первую очередь не эмпирическая — ответить на вопрос , как именно язык влияет на мышление, — а прояснить семиотическое пространство, окружающее дискуссию. Результатом этого прояснения является (минимум) вывод о том, что язык вполне может влиять на мышление, и что остается определить способы, которыми эта возможность реализуется на практике (Wolff and Holmes, 2011). Такое взаимообогащение концептуальных и эмпирических проблем характерно для новой области когнитивной семиотики (Златев, 2012), воплощением которой является настоящий подход.

Отделение языка от мышления

Классическим возражением против возможности убедительной постановки вопроса о языковом влиянии на мышление является отказ от предположения, что последнее могло бы существовать даже в отсутствие языка. Философы, по крайней мере, со времен Гумбольдта (который писал: «…идея рождается, становится объектом и возвращается, воспринятая заново как таковая, в субъективный разум. Для этого неизбежен язык», цитируется и переводится Zinken, 2008, fn 10), часто склонялись к такой радикальной позиции, подразумевая, что без языка мы были бы лишены мысли или даже лишены разума.Хотя у этой точки зрения все еще есть сторонники среди философов (Dennett, 1991; Macphail, 1998), ее труднее найти в психологии или науках о языке. Тем не менее, некоторые исследователи вслед за Умберто Матураной (например, Maturana, 1988), которые уделяли особое внимание роли языка (или языка) в «конструировании реальности», по-видимому, принимают версию этой точки зрения:

Существующий тупик в изучении этих отношений (т. е. между языком и сознанием) не может быть преодолен до тех пор, пока сама проблема не будет переформулирована, чтобы избавиться от внутренне присущего ей дуалистического предположения, что на самом деле существует феномен, называемый «языком». который онтологически независим от феномена, называемого «разумом».’ […] ум не может быть понят без и вне языка.

(Кравченко, 2011, с. 355)

С такими утверждениями в некоторых отношениях вполне можно согласиться, например, ошибочно трактовать язык и мышление как принципиально разные «модули» или «представления» (Лупьян , 2012), но тем не менее утверждают, что язык и мышление не следует отождествлять, так как это замкнуло бы ключевой вопрос об их взаимоотношении (Выготский, 1962).

Удобным определением языка, принятым в некоторых наших ранних работах, является определение преимущественно конвенциональной семиотической системы для общения и мышления (Златев, 2007, 2008b). Это включает в себя то, что языки, по сути, являются «социально разделяемыми символическими системами» (Nelson and Shaw, 2002), которые развивались на протяжении тысячелетий и развиваются у детей в течение многих лет, чтобы выполнять две основные функции: обмен опытом и улучшение познания. В самом деле, это определение подразумевает, что мышление не невозможно без языка и что эти два явления можно рассматривать как разные, т.е.г., «Язык вторгается в наше мышление, потому что на языках удобно думать» (Бауэрман и Левинсон, 2001, стр. 584). Под «мыслью» мы подразумеваем по существу опосредованное познание . Это примерно соответствует тому, что иногда называют «высшими познавательными процессами», при которых разум не полностью погружается в практические заботы «здесь и сейчас», а скорее использует различные структуры и процессы сознательного осознания, такие как мысленные образы, эпизодические действия. воспоминаний или явных ожиданий, чтобы сосредоточиться на намеренных объектах, которые не присутствуют в восприятии.Нам кажется, что это достаточно хорошо соответствует народно-психологическому понятию «мысль» и «мышление». Стоит отличать это, хотя бы аналитически, от неопосредованных форм познания, включая (сознательные и бессознательные) процессы восприятия, движения, процессуальной памяти и имплицитного предвосхищения. Мы предлагаем, чтобы вопрос о «языковом влиянии на мышление» можно было охарактеризовать таким образом. Это не исключает возможности того, что язык может в некоторых случаях даже «модулировать» восприятие (Лупян, 2012), поскольку засвидетельствованное наличие такой модуляции — почти во всех случаях оказывающееся преходящим и контекстно-зависимым — также может интерпретироваться как Пример языкового посредничества.

Учитывая эти объяснения ключевых понятий, что свидетельствует о том, что только язык может породить мысль, или, другими словами, служить «единственным посредником» познания? Феноменологический анализ (например, Мерло-Понти, 1962/1945; Гуссерль, 1989/1952) и психологические исследования показывают, что опосредованное познание возможно без языка. Например, обезьяны способны принимать 90 639 решений 90 640 на основе 90 639 суждений 90 640 о том, знаком ли данный стимул или нет, что трудно объяснить без эпизодической памяти (Griffin and Speck, 2004).Шимпанзе и орангутаны, по-видимому, способны планировать на (ближайшее) будущее (Osvath and Osvath, 2008), и, по крайней мере, шимпанзе и бонобо демонстрируют поведение, такое как утешение и тактический обман, которые требуют от человека поставить себя «в шкуру» кто-то еще, известный как когнитивная эмпатия (Престон и де Ваал, 2002). Конечно, есть формы мышления, бесспорно лингвистически опосредованные: внутренняя речь, сложное планирование, автобиографическая я-концепция (Нельсон, 1996).Мало кто усомнится в том, что язык играет конститутивную роль в таком «лингвистическом мышлении», хотя остается много вопросов относительно того, в какой степени это так и с помощью каких «механизмов» это реализуется (Bowerman and Levinson, 2001; Casasanto, 2008; Wolff). и Холмс, 2011). Дело в том, что не все случаи мышления и тем более познания вообще соразмерны языку. Таким образом, вопрос о языковом влиянии на мышление можно сформулировать достаточно просто: в какой степени и каким образом язык опосредует познание?

Встречный тезис мог бы состоять в том, что даже если мысль и язык можно в принципе (онтологически) различить, это невозможно методологически – для «языковых» существ, таких как мы.Этот вопрос ясно проявляется в эмпирических исследованиях лингвистической относительности: как и в случае с принципом относительности Эйнштейна, предполагается, что некая форма стабильной «реальности» способна в первую очередь установить различия между «измерениями» или перспективами. Эту реальность не нужно понимать, как инвариантность света в теории Эйнштейна, как нечто строго независимое от разума, а скорее как мир восприятия (Мерло-Понти, 1962/1945). Многие читатели предполагаемого релятивиста Уорфа с удивлением обнаруживают многочисленные ссылки на такой универсальный уровень опыта.

Чтобы сравнить способы, которыми разные языки по-разному «сегментируют» одну и ту же ситуацию опыта, желательно сначала проанализировать или «сегментировать» опыт способом, независимым от какого-либо языка или лингвистической группы, способом, который будет одинаковым. для всех наблюдателей

(Уорф, 1956, стр. 162).

При описании различий между [языками] … мы должны иметь способ описания явлений с помощью нелингвистических стандартов и терминов, которые относятся к опыту, который должен быть у всех людей, независимо от их языка или философии

(Уорф и Трагер, 1938, с.6).

Даже если другие отрывки из сочинений Уорфа могут быть прочитаны как предполагающие, что мышление полностью зависит от языка (Brown, 1976), подобные цитаты ясно показывают, что Уорф принял долингвистический способ репрезентации, на который еще не повлиял язык. , а отсюда и необходимость сравнивать языки по степени их отклонения от такого опыта. В самом деле, как показывают приведенные выше цитаты, Уорф даже считал это методологической необходимостью. Эта позиция принимается во всех текущих эмпирических исследованиях в области лингвистической относительности, таких как типология событий активного поля движения (Talmy, 2000), где исследуется, коррелируют ли кросс-лингвистические различия в выражениях движения с нелингвистическими категоризациями (например,г., Слобин, 2003). Такие исследования предполагают предварительный анализ самой области, т. е. анализы, которые требуют возможности классифицировать опыт «независимо от любого языка или лингвистической группы». В предыдущей работе мы предложили именно такой анализ движения на основе трех бинарных параметров (ТРАНСЛОКАТИВНЫЙ, ОГРАНИЧЕННЫЙ, ПРИЧИНЕННЫЙ), различая восемь видов двигательных ситуаций (Златев и др., 2010). Это обеспечило лучшую концептуальную основу для описания семантических различий между языками в выражении движения (Blomberg, 2014), чем исходная структура Talmian.Такой анализ является необходимой предпосылкой для постановки вопросов по Уорфу.

Подводя итог, можно сказать, что определение языка и мышления таким образом, чтобы оно одновременно соответствовало явлениям и позволяло их различать и соотносить друг с другом, является первой предпосылкой для дальнейших исследований их взаимосвязи. Случайные заявления о том, что такое различие онтологически или методологически невозможно, по-видимому, проистекают из сильных теоретических предубеждений, а не из концептуальной необходимости или эмпирических данных.

Диссоциация языка и культурного контекста

В некоторой степени аналогично критике из предыдущего раздела Бьорк (2008) утверждает, что современные исследования лингвистической относительности, часто называемые «неоуорфскими» (ср. McWhorter, 2014), принимают упрощенный и статический взгляд на язык:

Нео-Уорфианские исследования исследуют роль языкового разнообразия в отношениях языка и мышления, и, таким образом, язык исследуется прежде всего как «особые языки», такие как английский, цельталь, голландский или юкатекский. Майя.Конкретные языки рассматриваются как разграниченные, когнитивно репрезентированные системы, которым присуще языковое значение. То есть лингвистическое значение дается системой до любой конкретной ситуации использования языка. Термин «язык», который иногда используется в дискуссиях об относительности в отличие от «языков», по-видимому, относится к общим аспектам наличия «языка», кода. Когда упоминается коммуникация, это также кажется общим аспектом использования «языка».125–126)

Конечно, язык — это нечто большее, чем использование определенного «кода»: фактическое, ситуативное использование языка, которое также тесно переплетено с социокультурными практиками. Например, изучение влияния языка на пространственное познание было бы упрощением, если бы оно рассматривало только «пространственные выражения», такие как предлоги. Скорее их следует рассматривать как элементы социальных практик или «языковых игр» (Wittgenstein, 1953), неотделимых от действий, в которых они участвуют, таких как спрашивание направлений и указание местоположения объектов, событий, мест и людей.Иными словами, язык необходимо понимать как социокультурно обусловленное : «Языковое значение неотделимо от социальных практик (языковых игр), в которых используется язык. Владение языком встроено в культурный фон человека и в значительной степени его формирует» (Златев, 1997, стр. 5). Следовательно, только реальные языковые практики могут воздействовать на мышление. Утверждать, что лингвистические структуры — как отдельная и отдельная «переменная» — могут функционировать как причины когнитивных различий у носителей разных языков, значит вызывать в качестве причин абстрактные и онтологически подозрительные сущности (Berthele, 2013).

Как и прежде, мы можем отчасти согласиться с такой критикой, но считаем, что она и преувеличивает проблему, и недооценивает методологическую изощренность неоуорфовских исследований, где учитываются такие факторы, как частота использования (Слобин, 1996; Касасанто, 2008 г.). Концептуально понятие языка действительно должно включать и, возможно, даже отдавать предпочтение ситуационно и культурно встроенному дискурсу. Но это не означает, что онтология языка должна ограничиваться таким дискурсом и тем самым исключать «конкретные языки», такие как английский, цельталь, нидерландский, или общее представление о наличии языка, связанное с конкретными универсальными свойствами (такими как вытеснил ссылку и предикацию ).Эти три аспекта: ситуативный дискурс, конкретный язык и язык в целом на самом деле появляются как отдельные уровни языка в металингвистической структуре Козериу (1985), как показано в его матрице уровней и перспектив, представленной в таблице . Эта явно плюралистическая и нередукционистская лингвистическая онтология (см. Златев, 2011) не только признает существование универсальных, исторических и ситуативных уровней языка (по вертикали), но и различных взглядов на каждый из них (по горизонтали): язык как творческая деятельность, как компетенция и как продукт.Все это в какой-то степени независимые, но взаимодополняющие и взаимодействующие аспекты языка. В соответствии с Бьорк (2008), мы можем согласиться с тем, что наиболее «реальным» или актуальным аспектом языка является дискурс, поскольку он одновременно и наиболее «живой», разворачивающийся в общении между говорящими и слушающими, и наиболее контекстуализированный. В то же время дискурс будет ограничен грамматическими и семантическими нормами конкретного языка, а также потенциально универсальными аспектами прагматики, такими как кооперативный принцип (Grice, 1975).В то время как языковые нормы языкового сообщества не определяют актуальную речь и, следовательно, связанные с ней мыслительные процессы, «исторический» уровень явно влияет на уровень дискурса, аналогично тому, как социальные нормы влияют на социальное поведение (Итконен). , 2008).

Таблица 1

Матрица Козериу; адаптировано из Coseriu (1985; см. также Zlatev, 2011), выделяя Discourse как привилегированный, но не исключительный аспект языка.

« 9132
Перспектив
Уровни Деятельности Компетенция Продукт
Универсальных Говоря в общих энциклопедических и логичной тотальности высказываний
Исторических Говорящий конкретный язык Lingustistic «Лексики и грамматики»
Расположенный Дискурс Коммуникативный Текст

Обсуждение до сих пор заинтересовано в отношениях между языком и язык-как-дискурс, показывая, что, хотя они тесно связаны, системный уровень не является ни эпифеноменом, ни плодом воображения (структурных) лингвистов и, следовательно, потенциально может быть «каузально действенным».Однако можно допустить это, но все же отрицать, что система лексических и грамматических норм может быть диссоциирована от других аспектов культуры, таких как разделяемые убеждения и установки. Таким образом, в той мере, в какой существуют различия в мышлении, их следует отнести к культурам, а не к языкам (см. McWhorter, 2014). На самом деле Уорф и его предшественники Боас и Сепир всегда рассматривали возможность взаимодействия культурных верований и практик с «грамматическими паттернами как интерпретациями опыта» (Уорф, 1956, с.137) взаимно. Однако оказалось труднее предоставить доказательства прямой причинно-следственной связи таких убеждений с любым аспектом «привычного мышления», который можно было бы подтвердить эмпирически. Предположение Эверетта (2005) о том, что высокая ценность, которую пираха придают «непосредственному опыту», является основной причиной отсутствия в их языке числительных и многих аспектов грамматической сложности, таких как иерархическая структура, относится к делу: не лишенное правдоподобия, это утверждение остается весьма спорным и трудно поддающимся проверке.Можно привести более веские аргументы в пользу того, что именно «привычные паттерны» языка — возможно, отражающие какой-то конкретный аспект соответствующей культуры — оказывают такое воздействие. Как пишет Левинсон (2005, стр. 638):

Эверетт […] предпочитает объяснение с точки зрения каузальной эффективности культуры, но никто, интересующийся языковым разнообразием, не стал бы проводить простую дихотомию между языком и культурой: язык Конечно, это важнейшая часть культуры, и она адаптирована ко всем остальным ее элементам. […] Вопрос, который интересует неоуорфиан, заключается в том, как культура, так сказать, попадает в голову, и здесь язык, по-видимому, играет решающую роль: он изучается намного раньше, чем большинство аспектов культуры, является наиболее широко практикуемым. набор культурных навыков и представляет собой репрезентативную систему, которая одновременно является публичной и частной, культурной и ментальной.

Методологически исследования были разработаны таким образом, чтобы попытаться выделить соответствующие роли языка и других аспектов культуры, например, путем включения носителей языков, в которых определенные языковые структуры схожи, в то время как существует множество других культурных различий, например, юкатекские майя и японцы (Люси, 1992). Действительно, в этом исследовании участники двух групп вели себя одинаково в отношении категоризации объектов и по-разному, например, в отношении категоризации объектов.г., говорящих по-английски, и это можно было бы объяснить широким использованием именных классификаторов как в юкатекском майя, так и в японском языке.

И наоборот, можно тестировать носителей из групп населения, которые очень похожи культурно и даже лингвистически, за исключением одной особенно значимой переменной. Это имело место в исследовании Педерсона (1995), сравнивающем носителей тамильского языка, которые предпочтительно использовали «относительную» систему отсчета для определения местоположения объектов в пространстве с терминами, соответствующими английскому языку левый-правый-передний-задний , с другой группой носителей тамильского языка, которые были знакомы с этим использованием, но предпочли использовать «абсолютную» систему отсчета с терминами, соответствующими север-юго-восток-запад .Другими словами, то, что одна группа склонна формулировать как «стакан находится слева от тарелки», будет предпочтительно выражена в терминах сторон света, например, «стакан находится к западу от тарелки», разное. В экспериментах того типа, которые с тех пор использовались для ряда языков (Levinson, 2003), было показано, что две группы склонны решать неязыковые пространственные задачи способами, которые соответствуют их лингвистическим предпочтениям. Эти результаты важны, поскольку Педерсон (1995, с.40) пишет, что «эта разница в обычном языковом употреблении не укоренена глубоко в грамматической системе», т. е. речь шла не об обязательных или «абстрактных» свойствах двух существенно различных языков, а скорее о предпочтениях двух очень близкие диалекты. Но и этого было достаточно, чтобы возникли различия в решении (видимо) неязыковых задач.

Наконец, тот факт, что ведутся дебаты относительно соответствующих каузальных ролей языковых структур и неязыковых культурных паттернов, достаточно показателен, что различие не только концептуально возможно, но и эмпирически полезно.В конечном счете, эмпирические данные должны разрешить некоторые частные споры по этому вопросу. Например, Джи и др. (2005) сообщили о различиях в стилях визуального внимания («аналитический» и «холистический») между восточноазиатскими и американскими участниками и объяснили их неязыковыми культурными различиями: индивидуалистическими и коллективистскими ценностями соответственно. Дерст-Андерсен (Durst-Andersen, 2011) не согласен и скорее относит такие разные языки, как китайский, русский и испанский, к (супер)типу «реалистичных» языков на основе общих структурных особенностей, таких как грамматический аспект.Это означает, что говорящие на русском и испанском языках должны вести себя как китайцы, а не как североамериканцы в задачах на визуальное внимание. В той мере, в какой это предсказание верно, интерпретация Уорфа будет поддержана; в противном случае предложение о некоторой степени «культурной относительности» сохранит свою убедительность. Наконец, можно отметить, что тезис Нисбетта о культурной относительности более проверяем, чем тезис Эверетта, упомянутый ранее, именно потому, что он касается не одной культуры, а множества различных, согласно гипотетической типологии.Именно это позволяет формулировать контрастные прогнозы.

«Интересные» и «тривиальные» виды языкового воздействия?

В влиятельной обзорной статье Блум и Кейл (2001) провели различие между двумя видами утверждений/теорий лингвистического влияния на мышление, назвав первую «интересной», а вторую «тривиальной»:

[ Мы действительно хотим настаивать на различии между интересным утверждением о том, что язык вызывает изменение теории из-за лингвистической структуры (т.g., конкретные слова, которые он имеет) против тривиального утверждения, что язык вызывает изменение теории из-за информации, которую он передает. В конце концов, есть большая разница между утверждением, что развивающаяся у детей теория, скажем, социального мира формируется специфическим лексическим членением, которое делает их язык (интересным), и утверждением, что развивающаяся у детей теория социального мира формируется то, о чем они слышат, как люди говорят (тривиально).

(Блум и Кейл, 2001, с.362, курсив автора)

Этот отрывок заслуживает пояснения. Здесь авторы принимают «теоретический» взгляд на когнитивное развитие, согласно которому мы строим (имплицитные) теории о мире, включая «теории» о других людях и о себе (Гопник и Мельцофф, 1997). Следовательно, любой акт познания, дающий нам новое знание, можно рассматривать как «изменение теории». Теперь можно обоснованно возразить, что познание и даже мышление (в смысле опосредованного познания, см. Отделение языка от мышления) включает в себя такие процессы, как эпизодическая память, предвидение и образность, которые очень жестко втиснуты в рамки «теоретизации».Но мы можем проигнорировать это, поскольку различие, на которое указывают Блум и Кейл (2001), должно остаться, даже если мы заменим «вызывает изменение теории» на «влияет на мышление» в приведенной выше цитате.

Так что же подразумевается под «лингвистической структурой» и почему ее возможное влияние на мышление должно быть «интересным»? На первый взгляд можно подумать, что это относится к различию, проведенному еще Уорфом (Worf, 1956): более ограниченные эффекты лексических единиц, например, называть бочку с опасными газами пустой , и гораздо более всеобъемлющий эффект «грамматических паттернов». (и.е., морфология и синтаксис), которые используются повсеместно и под менее сознательным контролем. Однако Блум и Кейл (2001) специально ссылаются на «конкретные слова», имеющиеся в языке, в качестве примера того, что они подразумевают под структурой, что действительно согласуется с отказом от «простой дихотомии между лексическими и грамматическими элементами» (Крофт, 2003, стр. 226) в большинстве современных языкознаний.

На самом деле различие, к которому стремятся авторы, соответствует различию между историческими («структура») и расположенными уровнями («разговор») языка, рассмотренными в предыдущем разделе (см. Таблица ).Тем не менее, в то время как мы утверждали, что дискурс или реальное ситуативное использование языка — это то, что потенциально может влиять на мышление, Блум и Кейл (2001) предполагают, что только лингвистические различия системного уровня заслуживают рассмотрения в качестве (интересных) причин когнитивных нарушений. различия. На первый взгляд, это вызывает недоумение, поскольку языковые структуры всегда реализуются в дискурсе («разговоре»), а разговор никогда не бывает бесструктурным. Почему влияние на когнитивное развитие детей того, «о чем они слышат, говорят люди», должно считаться тривиальным? Очевидно, поскольку дискурс и знание, которое он дает, настолько распространены: почти все, что мы узнаем без непосредственного опыта восприятия, опосредовано лингвистически (а в последнее время и изобразительно): динозавры, ангелы, гора Эверест, кварки, гены и т. д.Например, слово кварк обозначает определенный класс объектов, выдвинутый современной физикой. Посредством информационного содержания термина мы очерчиваем, если не устанавливаем, понятие об основной составляющей материи. Тем не менее, Блум и Кейл (2001) не учитывают такие когнитивные эффекты, поскольку такие слова, как кварк , по-видимому, не составляют систематического аспекта языка.

Однако различие между информацией и структурой проблематично. Как известно, по крайней мере, со времен Соссюра (1916), значение слов не исчерпывается их референциальным («информационным») содержанием, но включает в себя и сеть отношений с другими словами.Если взять предыдущий пример, то слова кварк , основной , составной и материя можно рассматривать как систематически взаимосвязанные: их значения в некоторой степени взаимоопределены, как и по отношению к «языковой игре». ” современной науки, в которой они участвуют. Возьмем еще один пример: разве это не структурный аспект английского языка, что динозавров являются (считаются) рептилиями , тогда как слонов являются млекопитающими , а также дельфинов , хотя последнее долгое время считалось рыбой (и до сих пор во многих других языках/культурах)? Такая структура, а также структура, закодированная в «грамматических шаблонах» языка, безусловно, будет обеспечивать «информацию» во время изучения языка и повседневного использования.Таким образом, дихотомию между информацией и структурой, на которой основывается точка зрения Блума и Кейла, нельзя поддерживать: лингвистическая информация всегда структурирована, а структурные различия информативны.

Кроме того, если мы рассмотрим пример социального познания, использованный Блумом и Кейлом (2001) в приведенной выше цитате, то имеются убедительные доказательства того, что язык в значительной степени способствует пониманию детьми концепции убеждений (и, следовательно, «ложных убеждений»). ). В самом деле, этому способствуют, по крайней мере, две неоспоримые структурные особенности языка: (а) ментальные предикаты, такие как думают , верят , знают … и (б) конструкции дополнения предложения, такие как , говорят, что (де Вильерс и Пайерс, 1997; Эстингтон и Дженкинс, 1999).С другой стороны, другие утверждали, что такие особенности не являются единственными и, возможно, не основными факторами, которые позволяют овладению языком влиять на социальное познание. Томаселло (1999, стр. 173) предполагает, что типичные черты языкового взаимодействия, такие как разногласия, исправления и объяснения, составляют (по крайней мере) «три вида дискурса, каждый из которых требует от [детей] принятия точки зрения другого человека» (Ломанн). и Томаселло, 2003). Наконец, Hutto (2008) приводит аргумент длиной в целую книгу о том, что решающим аспектом языка, ведущим к овладению «народной психологией», являются все истории, которые рассказывают детям.Таким образом, как структурные, так и информационные аспекты языка, вероятно, способствуют развитию таких понятий, как желание, намерение, причина, убеждение, и даже в большей степени для их взаимосвязи в дискурсивных и целостных комплексах, таких как «народный психологический нарратив». Поскольку различие между «разговором» и «структурой» (и, следовательно, их возможным воздействием на мышление) весьма сомнительно, во влиянии первого нет ничего явно тривиального.

Давайте рассмотрим другой аспект дилеммы, поставленной Блумом и Кейлом (2001) для лингвистической относительности («интересно, но неправильно»).Сначала они указывают на стандартное методологическое возражение: что Уорф и многие, кто пошел по его стопам, используют круговую аргументацию, в которой лингвистические различия являются единственным свидетельством когнитивных различий. На самом деле Уорф знал об этой проблеме и указывал на необходимость дальнейших исследований для подтверждения своих предположений (Уорф, 1956, стр. 162). Можно сказать, что документирование языкового разнообразия является необходимым предварительным шагом к формулированию гипотез языкового влияния. Мы можем использовать проведенное Поппером (1935) различие между «контекстом открытия» и «контекстом обоснования» и рассматривать Уорфа как занимающегося первым, в то время как современные неоуорфианцы с психологической подготовкой явно стремятся ко второму:

Полная теория отношения языкового разнообразия к мышлению обязательно включает по крайней мере три логических компонента .Он должен каким-то принципиальным образом различать язык и мышление. Он должен разработать реальные механизмы или способы воздействия. И он должен указывать, в какой степени другие контекстуальные факторы влияют на работу этих механизмов.

(Lucy, 1997, стр. 306, курсив автора)

Стилл, Блум и Кейл (2001) находят недостатки даже в тех исследованиях, которые следуют такой процедуре. Например, исследования Люси по категоризации объектов на основе формы и материала у носителей разных языков не выявили различий у 7-летних детей; различия в пространственном мышлении, такие как у Педерсона (1995), могут быть связаны с экологическими, а не с лингвистическими различиями; демонстрация того, что язык необходим для числовых рассуждений (Dehaene, 1997), также может оказаться тривиальной: «если сама задача требует, чтобы человек использовал, например, внутреннюю речь, то любое влияние языка на производительность значительно менее интересно» (Bloom и Кейл, 2001, с.358). Таким образом, авторы приходят к выводу, на который намекали с самого начала их обзора: «в совокупности… имеющиеся исследования не оспаривают господствующую точку зрения (там же: 364)» о том, что язык — это модуль, совершенно отдельный от мышления, или даже более того. прямо: «язык, на котором вы говорите, не влияет на то, как вы думаете» (там же: 351).

Мы потратили много времени на одну конкретную статью, хотя, как уже упоминалось, влиятельную, не столько потому, что мы не согласны с фактическими выводами авторов, сколько потому, что мы находим ее стиль рассуждений довольно типичным для «мейнстрима» когнитивной науки ( е.g., Pinker, 1994), где понятия (врожденных) «модулей», «обработки информации» и «мысленных представлений» являются аксиоматичными. Поскольку у языка нет логической возможности влиять на мысль (каким-либо «интересным» образом) при таком концептуальном аппарате, стратегия состоит в том, чтобы сначала разделить заявление о лингвистическом влиянии на «основанное на дискурсе» и «основанное на структуре». Первое тогда выхолащивается как трюизм, а второе методологически разрушается или сводится к тривиальной разновидности. По иронии судьбы можно предположить, что ученые-когнитивисты, такие как Блум, Кейл и Пинкер, находятся под таким влиянием основанной на языке концептуальной структуры, с которой они работают, что их выводы (почти) предопределены.

Наше основное возражение против этой линии рассуждений заключалось в том, что различие между «информацией» и «структурой» соответствует различию между дискурсом (ситуативным) и языковой системой (исторической) в рамках Козериу, обсуждавшейся ранее. Поскольку эти два аспекта языка предполагают друг друга, их нельзя противопоставлять как «тривиальное» и «интересное». По общему признанию, необходимо различать различные виды (возможного) языкового влияния на мышление, и некоторые из них могут быть более распространенными, чем другие.Представление о дельфинах как о млекопитающих может изменить способ рассуждений (и этику), но вряд ли повлияет на рассуждения в других областях. С другой стороны, наличие такой языковой «структуры», как обязательная грамматическая маркировка доказательств, которые говорящий имеет для каждого утверждения (непосредственный опыт, умозаключение, слух и т. д.), особенность, например, турецкого языка, может превратить чтобы иметь гораздо более широкое влияние. Степень такого влияния еще предстоит определить, но исключать его явно преждевременно.

Различные виды теорий лингвистического влияния

Настаивая на качественном различии между «интересным» и «тривиальным» лингвистическим влиянием, Блум и Кейл (2001) были в одном отношении нетипичными: так называемая гипотеза Сепира-Уорфа обычно разделены на «слабую» и «сильную» версии, как в следующих формулировках Брауна (1976, стр. 128):

  • (1)

    неязыковые когнитивные различия неопределенного рода у носителей двух языков.

  • (2)

    Структура родного языка любого человека сильно влияет или полностью определяет его мировоззрение, которое он приобретет в процессе изучения языка.

Можно ли применить такое различение к тезису о языковом влиянии на мышление вообще? Прилагательные слабый и сильный являются градиентными противоположностями, влекущими за собой существование континуума в диапазоне от приблизительно нулевого («отсутствие влияния») до максимального («полный детерминизм»).Если это так, то конкретные теоретические предположения о лингвистическом влиянии, такие как предложения Уорфа (1956), Выготского (1962), Люси (1992), Левинсона (2003) и т. д., в принципе, могут быть расположены на линии, представляющей «силу влияния». Основной проблемой было бы установить, какое предложение соответствует фактическому положению на клине – и, если следовать рассуждениям Блума и Кейла (2001), оно должно быть где-то очень близко к концу «отсутствия влияния».

Мы находим такую ​​градиентную концепцию лингвистического влияния вводящей в заблуждение по крайней мере по двум взаимосвязанным причинам.Во-первых, по крайней мере четыре типа (возможных) языковых воздействий — и соответствующие теоретические предложения — отличаются друг от друга не количественно, а качественно. Во-вторых, по крайней мере три из этих типов влияния не являются взаимоисключающими или несоизмеримыми друг с другом, и потенциально все они могут быть действительными. Аналогичный аргумент был приведен в недавней обзорной статье (Wolff and Holmes, 2011), но здесь мы следуем различиям, сделанным Blomberg и Zlatev (2009), где теории лингвистического влияния на мышление различаются по двум параметрам.Первый параметр — контекст. Принцип лингвистической относительности Уорфа (Worf, 1956), например, является контекстно-общим: независимо от задачи, контекста или ситуации какой-то конкретный аспект языка будет влиять на мышление, по крайней мере, в некоторых конкретных областях. Контекстно-специфический тип воздействия , напротив, дает больше свободы мысли, позволяет решать ту или иную задачу либо без, либо, при необходимости, с помощью языка. Второй параметр касается того, влияют ли особенности конкретных языков на мышление ( специфичные для языка ), как в уорфовской традиции, или же свойства языка, влияющие на мышление, являются настолько общими (т.g., предсказание, иерархическая структура), что между языковыми сообществами не будет различий в том, как язык влияет на мышление ( язык-общий ), в отличие от различия наличия или отсутствия языка. Эти два параметра/измерения можно комбинировать, получая четыре типа лингвистического влияния, каждый из которых представлен рядом теорий, как показано в таблице .

Таблица 2

Четыре основных типа теорий лингвистического влияния на мышление (с примерами ссылок, обсуждаемых в тексте), классифицированных на основе бинарных параметров: Контекст : общий vs.специальный и Язык : специальный или общий.

Язык/контекст Конкретный Общий
Конкретный (релятивистский) Тип 1 Whorf, 1956; Люси, 1992 год; Левинсон, 2003 г. Тип 2 Педерсон, 1995 г.; Слобин, 1996; Касасанто, 2008 г.; Лупьян, 2012
Общий (нерелятивистский) Тип 3 Dennett, 1991; Macphail, 1998 г. Тип 4 Выготский, 1962 г.; Tomasello, 1999

Как уже говорилось, мы не собираемся подробно оценивать каждую из теорий лингвистического влияния, классифицированных в таблице .Однако нам необходимо сказать несколько слов о каждом типе, чтобы оправдать нашу классификацию и подтвердить наше утверждение, что не все они взаимоисключающие. Мы также должны добавить, что эти категории несколько чрезмерно схематичны, сглаживая различия между теориями внутри каждого типа. Тем не менее, они служат основной цели, которую мы делаем: теории языка на мышлении не попадают в континуум «сильный-слабый».

Тип 1, классически представленный Уорфом (Worf, 1956), остается жизнеспособным до тех пор, пока существует правдоподобный «механизм», в соответствии с которым лингвистическая классификация может влиять на мышление настолько широко, что может быть доступна в любом контексте и ситуации.И Люси (1992), и Левинсон (2003) объясняют, как это могло произойти: путем создания соответствующих различий, закодированных в языке с самого начала овладения языком, и, таким образом, по словам Эванса (2010, глава 8), «обучающая мысль» для проведения соответствующих различений. С точки зрения разделения, сделанного Вольфом и Холмсом (2011), это касается роли языка как «прожектора» и «индуктора». Выводы Левинсона о том, что носители языков, использующие (только) 90 639 абсолютных 90 640 фреймов пространственной отсчета, также используют эти фреймы в мышлении, навигации и жестикуляции, представляют собой одно из самых веских доказательств специфичного для языка контекстно-общего типа эффекта.

Тип 2, который также зависит от языка, но также и от контекста, может быть представлен гипотезой Слобина (1996, стр. 76) мышления для речи , согласно которой языковая структура (см. «Виды языкового влияния?) влияет на «мысль, которая мобилизуется для говорения». Слобин не исключает более общих эффектов, но сосредоточился на том, что, по-видимому, является наиболее очевидным контекстом лингвистического влияния: на различиях, которые делаются при использовании языка.Это может быть краеугольным камнем лингвистического влияния, поскольку даже хорошо известные противники тезиса о лингвистическом влиянии, кажется, принимают его: «чей-то язык действительно определяет, как человек должен концептуализировать реальность, когда ему приходится говорить о ней» (Пинкер, 1989). , стр. 360). Другие теории в этой категории делают более существенные предложения. Исследование Педерсона (1995) носителей тамильского языка, которые предпочитали использовать либо относительную, либо абсолютную систему отсчета (в отличие от левинсоновских носителей куугу йимитирр, использующих более моносистему), показало лишь сильную тенденцию решать пространственную задачу таким образом, который соответствовал их предпочитаемой языковой системе. Применение.Так, Педерсон (1995, с. 54) заключает, что язык не может использоваться в качестве «обязательных средств», а только факультативно: мысль.» Другим засвидетельствованным эффектом, который можно было бы сгруппировать здесь как «более сильный», но все же зависящий от контекста тип влияния, являются выводы о том, что носители английского языка могут после относительно коротких периодов воздействия думать о времени с точки зрения метафор КОНТЕЙНЕРА в греческом стиле. («большие» и «малые» количества времени) и, таким образом, «замещают» общепринятые метафоры ДЛИНЫ «коротких» и «длинных» расстояний времени, используемые в их родном языке (Casasanto et al., 2004). Что касается классификации Вольфа и Холмса (2011), это можно рассматривать как пример языка как «вмешивающегося», когда лингвистические репрезентации по-разному влияют на нелингвистическое познание в разных случаях, в зависимости от множества факторов, которые для простоты мы можем рассмотреть. вызов контекст . Лупьян (2012) «гипотеза обратной связи по ярлыку», направленная на объяснение как распространенности эффектов языкового познания, так и их хрупкого характера (например, они легко разрушаются вербальной интерференцией), также подпадает под эту категорию теорий, поскольку показано в методологическом заключении: «Возможно, более продуктивно измерить степень, в которой выполнение конкретных задач модулируется языком, по-разному модулируется разными языками или действительно не зависит от каких-либо экспериментальных манипуляций, которые можно назвать лингвистическими». (там же: 10).

Обращаясь к общеязыковому, нерелятивистскому типу языкового воздействия, тип 3 представляет собой возможность, которая обсуждалась (и отвергалась) в разделе «Отделение языка от мысли»: язык более или менее «создает» мысль или даже сознание. Возможно, самым выдающимся представителем этой позиции в нынешних дебатах является Деннетт (1991) с его знаменитым (хотя и довольно загадочным) утверждением о том, что: лучше всего это можно понять как работу виртуальной машины фон Неймана, реализованной в параллельной архитектуре мозга, которая не была предназначена для таких действий.

(Dennett, 1991, стр. 210)

Макфейл (1998) пытается обосновать такое утверждение эмпирически, рассматривая (и отвергая) различные свидетельства наличия сознания у животных. Несколько неясно, подразумевает ли это возвращение к дискредитированному картезианскому взгляду на животных как на «безмозглые автоматы» и относится ли это также к доязыковым детям. В любом случае, даже если тип 3 концептуально проблематичен, этически неприемлем и эмпирически неправдоподобен (Griffin and Speck, 2004), его стоит рассматривать как часть глобальной картины, вычеркивая (удаленное) пространство возможностей.

Наконец, тип 4 — гораздо более приятная версия лингвистического влияния, часто ассоциируемая с понятием лингвистического опосредования Выготского (1962, 1978). Согласно этой точке зрения, язык аналогичен орудию, поскольку он позволяет нам решать определенную задачу легче, чем если бы к той же задаче подходили с помощью неязыкового мышления. Различия между языками могут иметь меньшее значение (хотя и не должны исключаться), чем факт использования или неиспользования языка.Например, Златев и др. (2010) обнаружили, что носители шведского и французского языков решали неязыковую задачу, связанную с категоризацией анимационных движений, сходным образом, когда они описывали эти события до оценки сходства. И это несмотря на соответствующие семантические различия между языками, которые, как ожидалось, должны были привести к разным суждениям о сходстве в сценарии типа 2 «мышление для речи». Кроме того, аргумент Томаселло (1999) о том, что «перспективная» природа языковых символов и определенных форм дискурса, упомянутых в предыдущем разделе, играет важную роль в обеспечении понимания других как «ментальных агентов» с убеждениями, намерениями и эмоциями. , также можно рассматривать как принадлежащий к этому классу общеязыковых, контекстно-специфических воздействий на мышление.

Повторяю, различение типов лингвистического влияния предложенным здесь способом может быть слишком схематичным, но оно служит цели нашего конкретного рассуждения: показать, что концептуально неточное и аналитически невозможно упорядочивать эффекты и соответствующие теории в прямой зависимости от «слабый» в «сильный». Хотя в некоторых случаях это возможно, в каждой ячейке таблицы необходимо тщательно сформулировать «метрику» для такого упорядочения. Из четырех основных типов языкового влияния типы 1, 2 и 4 кажутся как возможными, так и в некоторых частных случаях: действительными .Следовательно, они не исключают друг друга.

Заключение

Тема отношения языка к мышлению и, в частности, тезис о том, что язык влияет на мышление одним или несколькими различными способами, чем-то напоминает тему происхождения языка. Во-первых, у него древняя родословная. Во-вторых, она очаровывает людей и на протяжении многих лет породила множество теорий, некоторые из которых более правдоподобны, чем другие. В-третьих, временами она была более или менее «запрещена» из-за предположительно неразрешимых концептуальных и методологических проблем.В этой главе мы, прежде всего, коснулись последнего пункта: не то чтобы кто-либо прямо запрещал обсуждение языкового влияния, как это было в 1886 г. настойчивые попытки поставить под сомнение жизнеспособность всей исследовательской программы (Pinker, 1994; Bloom and Keil, 2001; Björk, 2008; McWhorter, 2014).

Мы сосредоточились на четырех таких попытках и возражали против них: (1) невозможно отделить язык от мысли; (2) невозможно отделить язык от культуры и социального взаимодействия; (3) жизнеспособны только «тривиальные» формы языкового влияния; (4) что все возможные формы лингвистического влияния могут быть выровнены на клине от слабого к сильному, и задача состоит в том, чтобы установить, какое место на клине лучше всего подтверждается данными.Напротив, мы утверждали, что (1′) действительно возможно различать язык и мышление концептуально, поскольку мышление (понимаемое как «опосредованное познание») возможно без языка; (2’) язык является существенным аспектом культуры и реализуется через дискурс, но это не отменяет возможности культурных влияний на мышление, отделенных от языка, и наоборот; кроме того, понятие «язык» следует анализировать на нескольких уровнях и с разных точек зрения (см. , табл. ), что позволит нам избежать дихотомий, таких как язык/слово, система/дискурс или структура/информация (3′), различие между «тривиальным» а «интересное» влияние проистекает из особого взгляда на язык и познание, которые можно подвергнуть сомнению; (4’) можно выделить по крайней мере четыре различных типа языкового влияния с качественными различиями между ними, и что три из них одновременно осуществимы и не исключают друг друга.

Как говорится, более эмпирические утверждения о влиянии языка мысли еще не вынесены, и наша цель не состояла в том, чтобы аргументировать тот или иной конкретный механизм. Скорее цель состояла в том, чтобы показать, что такое влияние возможно в нескольких различных формах. Мы надеемся, что этот вывод и концептуальные разъяснения, на которых он основан, могут способствовать дальнейшим тщательным исследованиям, чтобы установить, какой из них является действительным .

Заявление о конфликте интересов

Авторы заявляют, что исследование проводилось при отсутствии каких-либо коммерческих или финансовых отношений, которые могли бы быть истолкованы как потенциальный конфликт интересов.

Благодарности

Мы хотели бы поблагодарить Мартина Тьеринга, который редактировал специальный выпуск Zeitschrift für Semiotik 35 (1-2), посвященный «Нео-Уорфовской теории», где предыдущая статья появилась на немецком языке. Мы также благодарим Александра Лакова за полезные комментарии к промежуточной версии.Наконец, комментарии двух рецензентов к этому журналу привели к значительным улучшениям, за что мы им благодарны.

Ссылки

  • Astington J.W., Jenkins J.M. (1999). Продольное исследование связи между языком и развитием теории разума. Дев. Психол. 35 1311–1320 гг. 10.1037/0012-1649.35.5.1311 [PubMed] [CrossRef] [Google Scholar]
  • Berthele R. (2013). «Освобождение манеры от пути: свидетельство из разновидностей немецкого и романского языков», в Вариации и изменения в кодировании событий движения , ред. Гошлер Дж., Стефанович А. (Амстердам: Джон Бенджаминс;), 55–76. 10.1075/hcp.41.03ber [CrossRef] [Google Scholar]
  • Бьорк И. (2008). Релятивизация лингвистической относительности: исследование основных предположений о языке в неоуорфской литературе. Уппсала: Acta Universitatis Upsaliensis. [Google Scholar]
  • Бломберг Дж. (2014). Движение в языке и опыте: актуальное и неактуальное движение на шведском, французском и тайском языках. Кандидат наук. диссертация, Лундский университет, Лунд.[Google Scholar]
  • Бломберг Дж., Златев Дж. (2009). «Лингвистическая относительность, посредничество и категоризация движения», в Исследования в области языка и познания , ред. Златев Дж., Андрен М., Йоханссон Фальк М., Лундмарк С. (Ньюкасл-апон-Тайн: Cambridge Scholars Publishing;), 46–61. [Google Scholar]
  • Блум П., Кейл Ф. К. (2001). Мышление через язык. Разум Ланг. 16 351–367. 10.1111/1468-0017.00175 [CrossRef] [Google Scholar]
  • Бородицкий Л.(2001). Язык формирует мышление? Представления о времени в мандаринском и англоязычном языках. Когн. Психол. 43 1–22. 10.1006/cogp.2001.0748 [PubMed] [CrossRef] [Google Scholar]
  • Бородицкий Л., Габи А. (2010). Воспоминания о временах Востока: абсолютные пространственные представления о времени в общине австралийских аборигенов. Психология. науч. 21 1635–1639 гг. 10.1177/0956797610386621 [PubMed] [CrossRef] [Google Scholar]
  • Bowerman M., Levinson S.C. (2001). Изучение языка и концептуальное развитие. Кембридж: Издательство Кембриджского университета; 10.1017/CBO9780511620669 [CrossRef] [Google Scholar]
  • Браун Р. (1976). В память об Эрике Леннеберге. Познание 4 125–153. 10.1016/0010-0277(76)-9 [CrossRef] [Google Scholar]
  • Кэрролл Дж. (1956). «Введение», в «Язык, мысль и реальность» . Кембридж, Массачусетс: MIT Press, 1–35. [Google Scholar]
  • Касасанто Д. (2008). Кто боится Большого Плохого Уорфа? Межъязыковые различия во временном языке и мышлении. Ланг. Учить. 58 63–79. 10.1111/j.1467-9922.2008.00462.x [CrossRef] [Google Scholar]
  • Касасанто Д., Бородицкий Л. (2008). Время в уме: использование пространства для размышлений о времени. Познание 106 579–593. 10.1016/j.cognition.2007.03.004 [PubMed] [CrossRef] [Google Scholar]
  • Casasanto D., Boroditsky L., Phillips W., Greene J., Goswami S., Bocanegra-Thiel S., et al. (2004). «Насколько глубоко влияние языка на мышление? Оценка времени у говорящих на английском, индонезийском, греческом и испанском языках», в материалах Proceedings of the 26h Annual Conference Cognitive Science Society , ред. Форбус К., Gentner D., Regier T. (Хиллсдейл, Нью-Джерси: Лоуренс Эрлбаум;), 575–580. [Google Scholar]
  • Косериу Э. (1985). Лингвистическая компетенция: что это такое на самом деле? мод. Ланг. Ред. 80 ххв – хххв. 10.2307/3729050 [CrossRef] [Google Scholar]
  • Крофт В. (2003). Типология и универсалии , 2-е изд. Кембридж: Издательство Кембриджского университета. [Google Scholar]
  • Dehaene S. (1997). Чувство числа. Кембридж: Издательство Оксфордского университета. [Google Scholar]
  • Деннет Д.С. (1991). Объяснение сознания. Торонто, Онтарио: Литтл Браун. [Google Scholar]
  • де Соссюр Ф. (1916). Cours de Linguistique Générale. Париж: Пайон. [Google Scholar]
  • de Villiers J., Pyers J. (1997). «Дополнение познания: связь между языком и теорией разума», в материалах 21-й ежегодной конференции Бостонского университета по языковому развитию (Сомервилль, Массачусетс: Cascadillia Press;). [Google Scholar]
  • Дерст-Андерсен П.(2011). Лингвистические супертипы: когнитивно-семиотическая теория человеческого общения. Берлин: де Грюйтер Мутон; 10.1515/9783110253153 [CrossRef] [Google Scholar]
  • Эллис Дж. М. (1993). Язык, мышление и логика. Эванстон, Иллинойс: Издательство Северо-Западного университета. [Google Scholar]
  • Эванс Н. (2010). Умирающие слова: языки, находящиеся под угрозой исчезновения, и что они могут нам рассказать. Оксфорд: Уайли-Блэквелл. [Google Scholar]
  • Эверетт Д. Л. (2005). Культурные ограничения на грамматику и познание в пираха. Курс. Антропол. 46 621–634. 10.1086/431525 [CrossRef] [Google Scholar]
  • Гентнер Д., Голдин-Медоу С. (2003). Язык в сознании: достижения в изучении языка и мышления. Кембридж, Массачусетс: MIT Press. [Google Scholar]
  • Гопник А., Мельцов А. Н. (1997). слов, мыслей и теорий. Кембридж, Массачусетс: MIT Press. [Google Scholar]
  • Грайс П. (1975). «Логика и разговор», в Syntax and Semantics III, Speech Acts , ред. Коул П., Морган Дж. (Нью-Йорк, Нью-Йорк: Academic Press;), 22–40. [Google Scholar]
  • Гриффин Д. Р., Спек Г. Б. (2004). Новое свидетельство сознания животных. Аним. Познан. 7 5–18. 10.1007/s10071-003-0203-x [PubMed] [CrossRef] [Google Scholar]
  • Gumperz JJ, Levinson S.C. (1996). Переосмысление лингвистической относительности. Кембридж: Издательство Кембриджского университета. [Google Scholar]
  • Гуссерль Э. (1989/1952). Идеи, относящиеся к чистой феноменологии и феноменологической философии, вторая книга. Дордрехт: Клевер; 10.1007/978-94-009-2233-4 [CrossRef] [Google Scholar]
  • Hutto DD (2008). Народные психологические нарративы: социокультурная основа понимания причин. Кембридж, Массачусетс: MIT Press. [Google Scholar]
  • Итконен Э. (2008). «Роль нормативности в языке и лингвистике», в Общий разум: взгляды на интерсубъективность , ред. Златев Дж., Расин Т.П., Синха К., Итконен Э. (Амстердам: Бенджаминс;), 279–308. 10.1075/целкр.12.16itk [CrossRef] [Google Scholar]
  • Ji L., Nisbett RE, Zhang Z. (2005). Это культура или это язык: изучение языковых эффектов в кросс-культурных исследованиях категоризации. Дж. Перс. соц. Психол. 87 57–65. 10.1037/0022-3514.87.1.57 [PubMed] [CrossRef] [Google Scholar]
  • Кравченко А. (2011). Как биология познания Умберто Матураны может возродить науки о языке. Констр. Нашел. 6 352–362. [Google Scholar]
  • Левинсон С.С. (2003). Пространство в языке и познании: исследования когнитивного разнообразия. Кембридж: Издательство Кембриджского университета; 10.1017/CBO9780511613609 [CrossRef] [Google Scholar]
  • Levinson SC (2005). Комментарий к «Культурные ограничения на грамматику и познание в пираха». Курс. Антропол. 46 637–638. [Google Scholar]
  • Ломанн Х., Томаселло М. (2003). Роль языка в развитии понимания ложных убеждений: обучающее исследование. Детская разработка. 74 1130–1144 гг. 10.1111/1467-8624.00597 [PubMed] [CrossRef] [Google Scholar]
  • Люси Дж. А. (1992). Языковое разнообразие и мышление: переформулировка гипотезы лингвистической относительности. Кембридж: Издательство Кембриджского университета; 10.1017/CBO9780511620843 [CrossRef] [Google Scholar]
  • Люси Дж. А. (1997). Лингвистическая относительность. Год. Преподобный Антропол. 26 291–312. 10.1146/annurev.anthro.26.1.291 [CrossRef] [Google Scholar]
  • Лупян Г. (2012).Лингвистически модулированное восприятие и познание: гипотеза обратной связи по ярлыку. Фронт. Психол. 3:54 10.3389/fpsyg.2012.00054 [бесплатная статья PMC] [PubMed] [CrossRef] [Google Scholar]
  • Macphail E. (1998). Эволюция Сознания. Оксфорд: Издательство Оксфордского университета; 10.1093/acprof:oso/9780198503248.001.0001 [CrossRef] [Google Scholar]
  • Маджид А., Бауэрман М., Кита С., Хаун Д. Б., Левинсон С. К. (2004). Может ли язык реструктурировать познание? Дело о космосе. Познание тенденций. науч. 8 108–114. 10.1016/j.tics.2004.01.003 [PubMed] [CrossRef] [Google Scholar]
  • Maturana HR (1988). Реальность: поиск объективности или поиск убедительного аргумента. Ир. Дж. Психол. 9 25–82. 10.1186/1471-2296-12-84 [CrossRef] [Google Scholar]
  • McWhorter JH (2014). Языковой обман. Почему мир выглядит одинаково на любом языке. Оксфорд: Издательство Оксфордского университета. [Google Scholar]
  • Мерло-Понти М.(1962/1945). Феноменология восприятия. Лондон: Рутледж. [Google Scholar]
  • Нельсон К. (1996). Язык в когнитивном развитии. Возникновение опосредованного разума. Кембридж: Издательство Кембриджского университета; 10.1017/CBO97811319 [CrossRef] [Google Scholar]
  • Нельсон К., Шоу Л.К. (2002). «Разработка социально разделяемой символической системы», в «Язык, грамотность и когнитивное развитие », ред. Бирнс Дж., Амсели Э. (Махва, Нью-Джерси: Эрлбаум;), 27–57.[Google Scholar]
  • Осват М., Осват Х. (2008). Шимпанзе ( Pan troglodytes ) и орангутанг ( Pongo abelii ) предусмотрительны: самоконтроль и предварительный опыт перед лицом использования инструментов в будущем. Аним. Познан. 11 661–674. 10.1007/s10071-008-0157-0 [PubMed] [CrossRef] [Google Scholar]
  • Педерсон Э. (1995). Язык как контекст, язык как средство: пространственное познание и привычное использование языка. Когн. Лингвист. 6 33–62. 10.1515/cogl.1995.6.1.33 [CrossRef] [Google Scholar]
  • Пинкер С. (1989). Обучаемость и познание: приобретение структуры аргументов. Кембридж, Массачусетс: MIT Press. [Google Scholar]
  • Пинкер С. (1994). Языковой инстинкт. Нью-Йорк, штат Нью-Йорк: Harper Perennial Modern Classics; 10.1037/e412952005-009 [CrossRef] [Google Scholar]
  • Поппер К. (1935). Логика поиска. Вена: Verlag von Julius Springer; 10.1007/978-3-7091-4177-9 [CrossRef] [Google Scholar]
  • Престон С.Д., де Ваал ФБМ (2002). Эмпатия: ее конечная и ближайшая основы. Поведение. наук о мозге. 25 1–72. [PubMed] [Google Scholar]
  • Слобин Д. И. (1996). «От мысли и языка к мышлению для речи», в Rethinking Linguistic Relativity , ред. Гумперц Дж. Дж., Левинсон С. К. (Кембридж: издательство Кембриджского университета;), 70–96. [Google Scholar]
  • Слобин Д. И. (2003). «Язык и мышление в Интернете: когнитивные последствия лингвистической относительности», в Language in Mind: Advances in the Study of Language of Thought , ред. Гентнер Д., Голдин-Медоу С. (Кембридж, Массачусетс: MIT Press;), 157–192. [Google Scholar]
  • Талми Л. (2000). На пути к когнитивной семантике , Vol. 2. Кембридж: MIT Press. [Google Scholar]
  • Томаселло М. (1999). Культурные истоки человеческого познания. Кембридж: Издательство Гарвардского университета. [Google Scholar]
  • Выготский Л. С. (1962). Мысль и язык. Кембридж, Массачусетс: MIT Press; 10.1037/11193-000 [CrossRef] [Google Scholar]
  • Выготский Л.С. (1978). Разум в обществе. Кембридж, Массачусетс: MIT Press. [Google Scholar]
  • Уорф Б. Л. (1956). Язык, мысль и реальность. Кембридж, Массачусетс: MIT Press. [Google Scholar]
  • Витгенштейн Л. (1953). Философские исследования. Оксфорд: Бэзил Блэквелл. [Google Scholar]
  • Вольф П., Холмс К. (2011). Лингвистическая относительность. Wiley Interdiscip. Преподобный Когн. науч. 2 253–265. 10.1002/wcs.104 [PubMed] [CrossRef] [Google Scholar]
  • Zinken J.(2008). Метафора «лингвистической относительности». История. Филос. Психол. 10 1–10. [Google Scholar]
  • Златев Ю. (1997). Расположенное воплощение: исследования возникновения пространственного значения. Стокгольм: Готаб. [Google Scholar]
  • Златев Ю. (2007). «Язык, воплощение и мимесис», в «Тело, язык и разум: воплощение ». Том. 1 редакторы Зимке Т., Златев Дж., Франк Р. (Берлин: Mouton de Gruyter; ), 297–337. [Google Scholar]
  • Златев Ю. (2008a).Редакционное введение: диалектика сознания и языка. Дж. В сознании. Стад. 15 5–14. [Google Scholar]
  • Златев Ю. (2008б). От протомимесиса к языку: данные приматологии и социальной нейронауки. Журнал физиол. 102 137–152. 10.1016/j.jphysparis.2008.03.016 [PubMed] [CrossRef] [Google Scholar]
  • Златев Дж. (2011). От когнитивной к интегральной лингвистике и обратно. Интеллектика 56 125–147. [Google Scholar]
  • Златев Ю.(2012). Когнитивная семиотика: развивающаяся область трансдисциплинарного изучения значения. Public J. Semiotic. 4 2–24. [Google Scholar]
  • Златев Дж., Бломберг Дж., Дэвид С. (2010). «Транслокация, язык и категоризация опыта», в Space in Language and Cognition: The State of the Art and New Directions , eds. Эванс В., Чилтон П. (Лондон: Equinox;), 389–418.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.