Научная теория в философии: Теория – Гуманитарный портал

от логического позитивизма к эпистемологическому анархизму» — Департамент философии

Содержание главы IV:

• Предмет философии науки
• Логический позитивизм
• Фальсификационизм (К. Поппер)
• Концепция научных революций (Т. Кун)
• Методология научно-исследовательских программ (И. Лакатос)
• Эпистемологический анархизм (П. Фейерабенд)
 
1. Предмет философии науки

Философией науки обычно называют ту ветвь аналитической философии, которая занимается изучением науки и претендует на научную обоснованность своих выводов.

Не секрет, что жизнь современного человека в значительной степени связана с достижениями науки и техники. Ежедневно люди пользуются холодильниками и телевизорами, компьютерами и сотовыми телефонами, ездят на автомобилях, летают на самолетах; общество избавилось от холеры и оспы — болезней, которые когда-то опустошали целые селения; человек высадился на Луну и теперь готовит научные экспедиции на другие планеты Солнечной системы. В настоящее время нет практически ни одной сферы человеческой деятельности, где можно было бы обойтись без использования научного знания, и поэтому дальнейший прогресс человечества многие люди тесно увязывают с новыми научно-техническими достижениями.

Такое огромное влияние науки на жизнедеятельность современного человека заставило философов обратить внимание на саму науку и сделать ее предметом своих размышлений.

Что такое наука? Чем отличается научное знание от мифологических и религиозных представлений о мире? В чем ценность науки? Как она развивается? Какими методами пользуются ученые для достижения своих результатов?

Попытки найти ответ на эти и многие другие вопросы, связанные с пониманием науки как особой сферы человеческой деятельности, привели к возникновению особого направления — философии науки, которая сформировалась в XX веке на стыке самой науки, ее истории и собственно философии.

Разумеется, трудно указать тот момент, когда философия науки оформляется как особая область философии. Рассуждения о специфике научного знания и методов науки можно найти еще в работах Ф. Бэкона и Р. Декарта — первых представителей философии Нового времени. Каждый философ XVII-XIX веков, размышлявший над проблемами теории познания, обращал свой взор так или иначе на науку и ее методы. Однако все это время рассмотрение науки осуществлялось в рамках теоретико-познавательного анализа. Лишь постепенно научное познание (в трудах О. Конта, Дж. С. Милля, Э. Маха) становится главным предметом теории познания, а А. Пуанкаре, П. Дюгем (Дюэм), Б. Рассел уже специально анализируют структуру науки и ее методы. Но только логический позитивизм в начале XX века четко разграничил научное и обыденное познание и провозгласил науку единственной сферой человеческой деятельности, вырабатывающей обоснованное знание. И именно тогда изучение науки было впервые отчетливо отделено от исследования общих проблем познания.

Однако прежде чем приступить к исследованию науки и пытаться давать ответы на вопросы, касающиеся научного знания, необходимо иметь определенное представление о том, что такое человеческое познание вообще, какова его природа и социальные функции, его связь с производственной практикой и т.п. Ответы на эти вопросы дает философия, и в частности такой ее раздел, как теория познания, причем различные философские направления обычно предлагают разные ответы. Поэтому каждый философ науки с самого начала отталкивается от той или иной философской системы.

Кроме того, современная наука слишком обширна, чтобы один исследователь мог охватить ее всю целиком. Отсюда каждый философ науки избирает для изучения и анализа какие-то отдельные научные дисциплины, например математику, физику, химию или биологию, а иногда и просто отдельные научные теории. Обычно этот выбор определяется его философскими предпочтениями или случайностями его образования.

Если принять во внимание, что представители философии науки могут быть сторонниками различных философских направлений и в своих исследованиях ориентироваться на разные научные дисциплины и их историю, то сразу же станет ясно, почему они зачастую приходят к выработке очень разных представлений о науке. Конкретно это проявляется в том, что в философии науки существует множество различных методологических концепций, которые дают систематизированные и логически согласованные ответы на указанные выше вопросы о природе науки и ее методах.

Так, в конце XIX-начале XX века широкой известностью пользовались методологические концепции, созданные австрийским физиком и философом-позитивистом Э. Махом, французским математиком А. Пуанкаре, французским физиком П. Дюгемом (Дюэмом). С конца 20-х годов XX века почти всеобщее признание получила методологическая концепция логического позитивизма. Во второй половине XX века выступили со своими методологическими концепциями такие философы и ученые, как К. Поппер, Т. Кун, И. Лакатос, П. Фейерабенд и многие другие.

2. Логический позитивизм

В 1922 году на кафедре натуральной философии Венского университета, которую после смерти Э. Маха возглавил профессор М. Шлик, собралась группа молодых ученых, поставивших перед собой смелую цель — реформировать науку и философию. Эта группа вошла в историю под именем Венского кружка. В нее входили сам М. Шлик, Р. Карнап (вскоре ставший признанным лидером нового направления), О. Нейрат, Г. Фейгль, В. Дубислав и другие. После прихода к власти в Германии нацистской партии члены кружка и их сторонники в Берлине, Варшаве и других научных центрах континентальной Европы постепенно эмигрировали в Англию и США, что способствовало распространению их взглядов в этих странах.

Философско-методологическая концепция Венского кружка получила наименование «логический позитивизм» или «неопозитивизм», поскольку его члены вдохновлялись как позитивистскими идеями О. Конта и Э. Маха, так и достижениями символической логики, разработанной Г. Фреге, Б. Расселом и А. Н. Уайтхедом, причем в логике неопозитивисты увидели тот инструмент, который должен был стать основным средством методологического анализа науки.

Фундаментальные идеи своей концепции неопозитивисты заимствовали из «Логико-философского трактата» Л. Витгенштейна, который в ранний период своего творчества онтологизировал структуру языка той логической системы, которая была создана Г. Фреге, Б. Расселом и А. Н. Уайтхедом. Витгенштейн полагал, что поскольку язык логики состоит из простых, или атомарных, предложений, которые с помощью логических связок могут соединяться в сложные, молекулярные, предложения, то и реальность состоит из атомарных фактов, которые могут объединяться в молекулярные факты. Атомарные факты причинно никак не связаны друг с другом, поэтому в мире нет никаких закономерных связей.

Поскольку действительность представляет собой лишь различные комбинации элементов одного уровня — фактов, постольку и наука должна быть не более чем комбинацией предложений, отображающих факты и их различные сочетания. Все, что претендует на выход за пределы этого «одномерного» мира фактов, все, что апеллирует к причинным связям фактов или к глубинным сущностям, изгоняется из науки. Конечно, в языке науки очень много предложений, которые непосредственно как будто не отображают фактов. Но это обусловлено тем, что используемый в науке естественный язык — будь то немецкий, английский или какой-нибудь еще — искажает мысли. Поэтому в языке науки, как и в повседневном языке, так много бессмысленных предложений — предложений, которые действительно не говорят о фактах. Для выявления и отбрасывания таких бессмысленных предложений требуется логический анализ языка науки. Такой анализ и должен стать главным делом философов.

Эти идеи Витгенштейна были подхвачены и переработаны членами Венского кружка, которые заменили его онтологию следующими теоретико-познавательными принципами.

1. Всякое знание — это знание о том, что дано человеку в чувственном восприятии. Атомарные факты Витгенштейна логические позитивисты заменили чувственными восприятиями субъекта и комбинациями этих чувственных восприятий. Как и атомарные факты, отдельные чувственные восприятия не связаны между собой. У Витгенштейна мир — это калейдоскоп фактов, а у логических позитивистов мир оказывается калейдоскопом чувственных восприятий. Вне чувственных восприятий нет никакой реальности, во всяком случае ученые ничего не могут сказать о ней. Таким образом, всякое знание может относиться только к чувственным восприятиям.

2. То, что дано в чувственном восприятии, мы можем знать с абсолютной достоверностью. Структура предложений у Витгенштейна совпадала со структурой факта, поэтому истинное предложение было абсолютно истинным, поскольку оно не только верно описывало некоторое положение дел, но и в своей структуре «показывало» структуру этого положения дел. Поэтому истинное предложение не могло быть ни изменено, ни отброшено. Логические позитивисты заменили атомарные предложения Витгенштейна протокольными предложениями, выражающими чувственные восприятия субъекта. Истинность протокольного предложения, выражающего то или иное восприятие, для субъекта также является несомненной.

3. Все функции знания сводятся к описанию чувственных данных. Если мир представляет собой комбинацию чувственных данных и знание может относиться только к чувственным данным, то оно сводится лишь к фиксации этих данных. Объяснение и предсказание исчезают. Объяснить чувственные данные можно было бы, только апеллируя к их источнику — внешнему миру. Логические позитивисты отказываются и от объяснения. Предсказание должно опираться на существенные связи явлений, на знание причин, управляющих их возникновением и исчезновением. Логические позитивисты отвергают существование таких связей и причин. Таким образом, остается только описание явлений, поиски ответов на вопрос «как?», а не «почему?».

Такова модель науки, предлагаемая логическим позитивизмом. Итак, в основе науки, по мнению неопозитивистов, лежат протокольные предложения, выражающие чувственные данные субъекта. Истинность этих предложений абсолютно достоверна и несомненна. Совокупность истинных протокольных предложений образует эмпирический уровень научного знания — его твердый базис.

Для методологической концепции логического позитивизма характерно резкое разграничение эмпирического и теоретического уровней знания. Однако первоначально логические позитивисты полагали, что все предложения науки — подобно протокольным предложениям — говорят о чувственных данных. Поэтому каждое научное предложение, считали они, можно свести к протокольным предложениям. Достоверность протокольных предложений передается всем научным предложениям, отсюда наука состоит только из достоверно истинных предложений.

С точки зрения логического позитивизма деятельность ученого в основном должна сводиться к двум процедурам: установлению протокольных предложений; изобретению способов объединения и обобщения этих предложений.

Научная теория мыслилась в форме пирамиды, на вершине которой находятся основные понятия, определения и постулаты; ниже располагаются предложения, логически выводимые из постулатов; вся пирамида опирается на совокупность протокольных предложений, обобщением которых она является. Прогресс науки выражается в построении таких пирамид и в последующем слиянии теорий, построенных в некоторой конкретной области науки, в более общие теории, которые, в свою очередь, объединяются в еще более общие и так далее, до тех пор, пока все научные теории и области не сольются в одну громадную систему — единую унифицированную науку. В этой примитивно-накопительной модели развития не происходит никаких потерь или отступлений: каждое установленное протокольное предложение навечно ложится в фундамент науки; если некоторое предложение обосновано с помощью протокольных предложений, то оно прочно занимает свое место в пирамиде научного знания.

Первоначально модель науки и научного прогресса, построенная логическими позитивистами, была настолько искусственной и примитивной, настолько далекой от реальной науки и ее истории, что это бросалось в глаза даже самим ее создателям. Они предприняли попытки усовершенствовать эту модель, чтобы приблизить ее к реальной науке. В ходе этих попыток им пришлось постепенно отказываться от своих первоначальных установок. Однако, несмотря на все изменения и усовершенствования, модель науки логического позитивизма постоянно сохраняла некоторые особенности, обусловленные первоначальной наивной схемой. Это прежде всего выделение в научном знании некоторой твердой эмпирической основы; резкое противопоставление эмпирического и теоретического уровней знания; отрицательное отношение к философии и всему тому, что выходит за пределы эмпирического знания; абсолютизация логических методов анализа и построения научного знания; ориентация в истолковании природы научного знания на математические дисциплины и т.п.

Попытки устранить пороки методологической концепции, преодолеть трудности, обусловленные ошибочными теоретико-познавательными предпосылками, поглощали все внимание логических позитивистов, и они, в сущности, так и не дошли до реальной науки и ее методологических проблем. Правда, методологические конструкции неопозитивизма никогда и не рассматривались как отображение реальных научных теорий и познавательных процедур. В них скорее видели идеал, к которому должна стремиться наука. В последующем развитии философии науки по мере ослабления жестких методологических стандартов, норм и разграничительных линий происходит постепенный поворот от логики к истории науки. Методологические концепции начинают сравнивать не с логическими системами, а с реальными историческими процессами развития научного знания. По мере того как на формирование методологических концепций начинает оказывать влияние история науки, изменяется и проблематика философии науки. Анализ языка и статичных структур отходит на второй план.

Важную роль в этом повороте сыграл К. Поппер. И хотя сам он провел молодые годы в Вене и первоначально был весьма близок к членам Венского кружка как по стилю мышления, так и по обсуждаемой проблематике, его критика ускорила разложение логического позитивизма, а его оригинальные идеи привели к возникновению новой методологической концепции и оформлению нового течения в философии науки.

3. Фальсификационизм (К. Поппер)

Методологическая концепция Карла Рай-мунда Поппера (1902- 1994) получила название «фальсификационизм», так как ее основным принципом является принцип фальсифицируемости (опровержимости) положений науки. Что побудило Поппера положить именно этот принцип в основу своей методологии?

Во-первых, он руководствовался некоторыми логическими соображениями. Логические позитивисты заботились о верификации утверждений науки, то есть об их подтверждении эмпирическими данными. Они полагали, что такого обоснования можно достигнуть посредством индуктивного метода — вывода утверждений науки из эмпирических предложений. Однако это оказалось невозможным, поскольку ни одно общее предложение нельзя вполне обосновать с помощью частных предложений. Частные предложения вполне могут лишь опровергнуть общие. Например, для верификации (подтверждения) общего предложения «Все деревья теряют листву зимой» нам нужно осмотреть миллиарды деревьев, в то время как опровергается это предложение всего лишь одним примером дерева, сохранившего листву среди зимы. Такая асимметрия между подтверждением и опровержением общих предложений и критика индукции как метода обоснования знания и привели Поппера к фальсификационизму.

Во-вторых, у него были и более глубокие — философские — основания для того, чтобы сделать фальсификационизм ядром своей методологии. Поппер верит в объективное существование физического мира и признает, что человеческое познание стремится к истинному описанию именно этого мира. Он даже готов согласиться с тем, что человек может получить истинное знание о мире. Однако Поппер отвергает существование критерия истины — критерия, который позволял бы нам выделять истину из всей совокупности наших убеждений. Даже если бы мы в процессе научного поиска случайно и натолкнулись на истину, то все равно не смогли бы с уверенностью знать, что это — истина. Ни непротиворечивость, ни подтверждаемость эмпирическими данными не могут, согласно Попперу, служить критерием истины. Любую фантазию можно представить в непротиворечивом виде, а ложные убеждения часто находят подтверждение. Пытаясь понять мир, люди выдвигают гипотезы, создают теории и формулируют законы, но они никогда не могут с уверенностью сказать, что из созданного ими — истинно. Единственное, на что они способны, — это обнаружить ложь в своих воззрениях и отбросить ее. Постоянно выявляя и отбрасывая ложь, они тем самым могут приблизиться к истине. Это оправдывает их стремление к познанию и ограничивает скептицизм. Можно сказать, что научное познание и философия науки опираются на две фундаментальные идеи: идею о том, что наука способна дать и дает нам истину, и идею о том, что наука освобождает нас от заблуждений и предрассудков. Поппер отбросил первую из них и положил в основу своей методологии — вторую.

Попытаемся теперь понять смысл важнейших понятий попперовской концепции — понятий фальсифицруемости и фальсификации.

Подобно логическим позитивистам Поппер противопоставляет теорию эмпирическим предложениям. К числу последних он относит единичные предложения, описывающие факты, например: «Здесь стоит стол», «10 февраля 1998 года в Москве шел снег» и т.п. Совокупность всех возможных эмпирических, или, как предпочитает говорить Поппер, базисных, предложений образует некоторую эмпирическую основу науки, в которую входят и не совместимые между собой базисные предложения. Научная теория, считает Поппер, всегда может быть выражена в виде совокупности общих утверждений типа: «Все тигры полосаты», «Все рыбы дышат жабрами» и т.п. Утверждения подобного рода можно выразить в эквивалентной форме: «Неверно, что существует неполосатый тигр». Поэтому всякую теорию можно рассматривать как запрещающую существование некоторых фактов или как говорящую о ложности некоторых базисных предложений. Например, наша «теория» утверждает ложность базисных предложений типа: «Там-то и там-то имеется неполосатый тигр». Вот эти базисные предложения, запрещаемые теорией, Поппер и называет потенциальными фальсификаторами теории. Фальсификаторами — потому, что если запрещаемый теорией факт имеет место и описывающее его базисное предложение истинно, то теория считается опровергнутой. Потенциальными — потому, что эти предложения могут фальсифицировать теорию, но лишь в том случае, когда будет установлена их истинность. Отсюда понятие фальсифщируемости определяется следующим образом: «теория фальсифицируема, если класс ее потенциальных фальсификаторов не пуст» [Поппер К. Р. Логика научного исследования // Поппер К. Р. Логика и рост научного знания. М., 1983. С. 115.].

Фальсифицированная теория должна быть отброшена. Поппер решительно настаивает на этом. Она обнаружила свою ложность, поэтому мы не можем сохранять ее в своем знании. Всякие попытки в этом направлении могут привести лишь к задержке в развитии познания, к догматизму в науке и потере ею своего эмпирического содержания.

«Проблему нахождения критерия, который дал бы нам в руки средства для выявления различия между эмпирическими науками, с одной стороны, и математикой, логикой и «метафизическими» системами — с другой, я называю, — говорил Поппер, — проблемой демаркации» [Поппер К. Р. Логика научного исследования // Поппер К. Р. Логика и рост научного знания. С. 55.].

При этом Поппер отверг индукцию и верифицируемость в качестве критерия демаркации. Их защитники видят характерную черту науки в обоснованности и достоверности, а особенность ненауки, скажем метафизики, — в недостоверности и ненадежности. Однако полная обоснованность и достоверность в науке недостижимы, а возможность частичного подтверждения не помогает отличить науку от ненауки: например, учение астрологов о влиянии звезд на судьбы людей подтверждается громадным эмпирическим материалом. Подтвердить можно все, что угодно, — это еще не свидетельствует о научности. То, что некоторое утверждение или система утверждений говорят о физическом мире, проявляется не в подтверждаемости их опытом, а в том, что опыт может их опровергнуть. Если система опровергается с помощью опыта, значит, она приходит в столкновение с действительным положением дел, но это как раз и свидетельствует о том, что она что-то говорит о мире. Исходя из этих соображений, Поппер в качестве критерия демаркации принимает фальсифицируемость, то есть эмпирическую опровержимость теории: «Эмпирическая система должна допускать опровержение путем опыта» [Там же. С. 63.].

Поппер соглашается с тем, что ученые стремятся получить истинное описание мира и дать истинные объяснения наблюдаемым фактам. Однако, по его мнению, эта цель актуально недостижима, и мы способны лишь приближаться к истине. Научные теории представляют собой лишь догадки о мире, необоснованные предположения, в истинности которых мы никогда не можем быть уверены: «С развиваемой нами здесь точки зрения все законы и теории остаются принципиально временными, предположительными или гипотетическими даже в том случае, когда мы чувствуем себя неспособными сомневаться в них» [Поппер К. Р. Предположения и опровержения. Рост научного знания // Там же. С. 269.]. Эти предположения невозможно верифицировать, их можно лишь подвергнуть проверкам, которые рано или поздно выявят ложность этих предположений.

Важнейшим, а иногда и единственным методом научного познания долгое время считали индуктивный метод. Согласно индуктивистской методологии научное познание начинается с наблюдений и констатации фактов. После того как факты установлены, мы приступаем к их обобщению и выдвижению теории. Теория рассматривается как обобщение фактов и поэтому считается достоверной. Правда, еще Д. Юм заметил, что общее утверждение нельзя вывести из фактов, и поэтому всякое индуктивное обобщение недостоверно. Так возникла проблема оправдания индуктивного вывода: что позволяет нам от фактов переходить к общим утверждениям? Осознание неразрешимости этой проблемы и уверенность в гипотетичности (предположительности) всякого человеческого знания привели Поппера к отрицанию индуктивного метода познания вообще. «Индукция, — утверждает он, — то есть вывод, опирающийся на множество наблюдений, представляет собой миф. Она не является ни психологическим фактом, ни фактом обыденной жизни, ни фактом научной практики» [Там же. С. 271-272.].

В своем познании действительности человек всегда опирается на определенные верования, ожидания, теоретические предпосылки; процесс познания начинается не с наблюдений, а с выдвижения догадок, предположений, объясняющих мир. Свои догадки мы соотносим с результатами наблюдений и отбрасываем их после фальсификации, заменяя новыми догадками. Пробы и ошибки — вот из чего складывается, считает Поппер, метод науки. Для познания мира, утверждает он, «у нас нет более рациональной процедуры, чем метод проб и ошибок — предположений и опровержений: смелое выдвижение теорий, стремление сделать все возможное для того, чтобы показать ошибочность этих теорий, и временное их признание, если наша критика оказывается безуспешной» [Поппер К. Р. Предположения и опровержения. Рост научного знания // Поппер К. Р. Логика и рост научного знания. С. 268-269.]. Метод проб и ошибок характерен не только для научного, но и для всякого познания вообще. И амеба, и Эйнштейн пользуются им в своем познании окружающего мира, говорит Поппер. Более того, метод проб и ошибок является не только методом познания, но и методом всякого развития. Природа, создавая и совершенствуя биологические виды, действует методом проб и ошибок. Каждый отдельный организм — это очередная проба; успешная проба выживает, дает потомство; неудачная проба устраняется как ошибка.

Итогом и концентрированным выражением фальсификационизма является схема развития научного знания, принимаемая Поппером. Как мы уже отмечали, фальсификационизм был порожден глубоким философским убеждением Поппера в том, что у нас нет никакого критерия истины и мы способны обнаружить и выделить лишь ложь. Из этого убеждения естественно следует: понимание научного знания как набора догадок о мире — догадок, истинность которых установить нельзя, но можно обнаружить их ложность; критерий демаркации: лишь то знание научно, которое фальсифицируемо; метод науки: пробы и ошибки.

Научные теории рассматриваются Поппером как необоснованные догадки, которые мы стремимся проверить, с тем чтобы обнаружить их ошибочность. Фальсифицированная теория отбрасывается как негодная проба, не оставляющая после себя следов. Сменяющая ее теория не имеет с ней никакой связи, напротив, новая теория должна максимально отличаться от старой теории. Развития в науке нет, признается только изменение: сегодня вы вышли из дома в пальто, но на улице жарко; завтра вы выходите в рубашке, но льет дождь; послезавтра вы вооружаетесь зонтиком, однако на небе — ни облачка, и вы никак не можете привести свою одежду в соответствие с погодой. Даже если однажды вам это удастся, все равно, утверждает Поппер, вы этого не поймете и останетесь недовольны. Вот упрощенный очерк фальсификационистской методологии Поппера.

Поппер внес большой вклад в философию науки. Прежде всего он намного раздвинул ее границы. Логические позитивисты сводили методологию к анализу структуры знания и его эмпирическому оправданию. Поппер основной проблемой философии науки сделал проблему изменения знания — анализ выдвижения, формирования, проверки и смены научных теорий. Переход от анализа структуры к анализу изменения знания существенно обогатил проблематику философии науки. Еще более важно то, что методологический анализ изменения знания потребовал обращения к реальным примерам истории науки. Сам Поппер, особенно в начальный период своего творчества, еще в значительной мере ориентируется на логику, но его ученики и последователи уже широко используют историю науки в своих методологических исследованиях. Обращение к реальной истории быстро показало существенные недостатки методологии Поппера, однако развитие философии науки после крушения логического позитивизма в значительной степени было связано с критикой и разработкой идей Поппера.

4. Концепция научных революций (Т. Кун)

Обращение Поппера к проблемам изменения знания подготовило почву для поворота философии науки к истории научных идей и концепций. Однако построения самого Поппера все еще носили умозрительный характер и их источником оставались логика и некоторые теории математического естествознания. Первой методологической концепцией, получившей широкую известность и опиравшейся на изучение истории науки, была концепция американского историка и философа науки Томаса Куна (1922-1996). Он готовил себя для работы в области теоретической физики, однако еще в аспирантуре с удивлением обнаружил, что те представления о науке и ее развитии, которые господствовали в конце 40-х годов в Западной Европе и США, очень сильно расходятся с реальным историческим материалом. Это открытие подстегнуло его к более глубокому изучению истории науки. Рассматривая, как фактически происходило установление новых фактов, выдвижение и признание новых научных теорий, Кун постепенно пришел к собственному оригинальному представлению о науке. Это представление он выразил в принесшей ему большую известность книге «Структура научных революций» (1962).

Важнейшим понятием концепции Куна является понятие парадигмы. Его содержание так и осталось не до конца понятным, однако при первом приближении можно сказать, что парадигма есть совокупность научных положений, которые в определенный период времени признаются всем научным сообществом. Парадигмой можно назвать одну или несколько фундаментальных теорий, получивших всеобщее признание и в течение некоторого времени направляющих научное исследование. Примерами подобных парадигмальных теорий являются физика Аристотеля, геоцентрическая система мира Клавдия Птолемея, механика и оптика И. Ньютона, кислородная теория А. Лавуазье, электродинамика Дж. Максвелла, теория относительности А. Эйнштейна, теория строения атома Н. Бора и т.д. Таким образом, парадигма воплощает в себе бесспорное, общепризнанное на данный момент времени научное знание об исследуемой области явлений природы.

Однако, говоря о парадигме, Кун имеет в виду не одно лишь знание, выраженное в законах и принципах. Ученые, создавая ту или иную парадигму, не только формулируют некоторую теорию или закон, но и предлагают решение одной или нескольких важных научных проблем и тем самым дают образцы того, как следует решать проблемы. Оригинальные решения создателей парадигмы в очищенном от случайностей и усовершенствованном виде в дальнейшем входят в учебники, по которым будущие ученые усваивают свою науку. Усваивая в процессе обучения эти классические образцы решения научных проблем, будущий ученый глубже постигает основоположения своей науки, обучается применять их в конкретных ситуациях и овладевает специальной техникой изучения тех природных явлений, которые образуют предмет данной научной дисциплины. Итак, парадигма (по-гречески paradeigma — образец, пример для подражания) предлагает для научного исследования набор образцов решения проблем, в чем и заключается ее важнейшая функция. Наконец, задавая определенное видение мира, парадигма очерчивает круг имеющих смысл и подлежащих решению проблем, и все, что не попадает в данный круг, с точки зрения сторонников парадигмы, рассмотрения не заслуживает. Поэтому она определяет, какие в принципе факты могут быть получены в результате эмпирического исследования — не конкретные результаты, но тип фактов.

С понятием парадигмы очень тесно связано понятие научного сообщества. Более того, в некотором смысле эти понятия синонимичны. В самом деле, что такое парадигма? Она представляет собой некоторый взгляд на мир, принимаемый научным сообществом. А что такое научное сообщество? Оно представляет собой группу людей, объединенных верой в одну парадигму.

Науку, развивающуюся в рамках общепризнанной парадигмы, Кун называет нормальной, полагая, что именно такое состояние является для нее обычным и наиболее характерным. В отличие от Поппера, считавшего, что ученые постоянно думают, как бы опровергнуть существующие и признанные теории, и с этой целью стремятся к постановке опровергающих экспериментов, Кун убежден, что в реальной научной практике ученые почти никогда не сомневаются в истинности основоположений своих теорий и даже не ставят на повестку дня вопроса об их проверке. «Ученые в русле нормальной науки не ставят себе цели создания новых теорий, обычно к тому же они нетерпимы и к созданию таких теорий другими. Напротив, исследование в нормальной науке направлено на разработку тех явлений и теорий, существование которых парадигма заведомо предполагает» [Кун Т. Структура научных революций. М., 1979. С. 45-46.].

Чтобы подчеркнуть особый характер проблем, разрабатываемых учеными в нормальный период развития науки, Кун называет их «головоломками», сравнивая процесс их решения с разгадыванием кроссвордов или с составлением картинок из раскрашенных кубиков. Кроссворд или головоломка характеризуются тем, что для них существует гарантированное решение, которое может быть получено некоторым предписанным путем. Пытаясь сложить картинку из кубиков, вы знаете, что такая картинка существует. При этом вы не имеете права изобретать собственную картинку или же складывать кубики как вам захочется, хотя бы в результате и получались более интересные, с вашей точки зрения, изображения. Вам необходимо сложить кубики вполне определенным образом и в результате получить предписанное изображение. Точно такой же характер носят проблемы нормальной науки. Парадигма гарантирует, что их решение существует, и она же задает допустимые методы и средства отыскания этих решений.

До тех пор, пока решение головоломок протекает успешно, парадигма выступает как надежный инструмент познания: увеличивается количество установленных фактов, повышается точность измерений, открываются новые законы, короче говоря, происходит процесс накопления знания. Однако вполне может случиться так — и случается, — что некоторые задачи-головоломки, несмотря на все усилия ученых, так и не поддаются решению; например, предсказания теории постоянно расходятся с экспериментальными данными. Сначала на это не обращают внимания, поскольку лишь в воображении Поппера стоит только ученому зафиксировать расхождение теории с фактом, как он сразу же подвергает сомнению теорию. В действительности же ученые всегда надеются на то, что со временем противоречие будет устранено и головоломка разрешится. Но однажды ими может быть осознано, что данная проблема неразрешима средствами существующей парадигмы, и дело здесь не в каких-то индивидуальных способностях того или иного ученого, не в повышении точности приборов, а в принципиальной неспособности самой парадигмы ее решить. Такую проблему Кун называет аномалией.

До тех пор, пока аномалий немного, ученые не слишком о них беспокоятся. Однако разработка данной парадигмы со временем приводит к росту числа аномалий. Совершенствование приборов, повышение точности наблюдений и измерений, строгость понятийных средств — все это ведет к тому, что расхождения между предсказаниями парадигмы и фактами, которые ранее не могли быть замечены и осознаны, теперь фиксируются и осознаются как проблемы, требующие решения. Попытки справиться с этими проблемами за счет введения в парадигму новых теоретических предположений нарушают ее стройность и связность, делают ее расплывчатой и рыхлой.

Доверие к парадигме падает. Ее неспособность справиться с возникающими проблемами свидетельствует о том, что она уже не может служить инструментом успешного решения головоломок. Наступает состояние, которое Кун именует кризисом. Ученые оказываются перед лицом множества нерешенных проблем, необъясненных фактов и экспериментальных данных. У многих из них господствовавшая недавно парадигма уже не вызывает доверия, и они начинают искать новые теоретические средства, которые, возможно, окажутся более успешными. Уходит то, что ранее объединяло ученых, — парадигма. Научное сообщество распадается на несколько групп, одни из которых продолжают верить в парадигму, другие — выдвигают гипотезы, претендующие на роль новой парадигмы. Нормальное исследование замирает. Наука, по сути дела, перестает функционировать. Только в период кризиса, полагает Кун, ученые ставят эксперименты, направленные на проверку и отсев конкурирующих теорий.

Период кризиса заканчивается, когда одна из предложенных гипотез доказывает свою способность справиться с существующими проблемами, объяснить непонятные факты и благодаря этому привлекает на свою сторону большую часть ученых. Она приобретает статус новой парадигмы. Научное сообщество восстанавливает свое единство. Такую смену парадигм Кун и называет научной революцией.

Итак, модель развития науки у Куна выглядит следующим образом: нормальная наука, развивающаяся в рамках общепризнанной парадигмы; рост числа аномалий, приводящий в конечном итоге к кризису; научная революция, означающая смену парадигмы.

Накопление знаний, совершенствование методов и инструментов, расширение сферы практических приложений, то есть все то, что можно назвать прогрессом, совершается только в период нормальной науки. Научная революция приводит к отбрасыванию того, что было получено на предыдущем этапе, и работа науки начинается как бы заново, на пустом месте. Таким образом, в целом развитие науки носит прерывистый характер: периоды прогресса и накопления знания разделены революционными провалами, разрывами ткани науки.

Следует признать, что Кун предложил весьма смелую и побуждающую к размышлениям концепцию. Конечно, трудно отказаться от мысли, что наука прогрессирует в своем историческом развитии, что знания ученых и человечества об окружающем мире растут и углубляются, однако после работ Куна уже нельзя не замечать тех проблем, с которыми связана идея научного прогресса. Уже нельзя простодушно считать, что одно поколение ученых передает свои достижения следующему поколению, которое их приумножает. Теперь мы обязаны ответить на такие вопросы: как осуществляется преемственность между старой и новой парадигмой? Что и в каких формах передает старая парадигма новой? Как осуществляется общение между сторонниками разных парадигм? Как возможно сравнение парадигм? Заслуга концепции Куна состоит в том, что она стимулировала интерес к этим проблемам и содействовала выработке более глубокого понимания процессов развития науки.

Под влиянием работ Поппера и Куна философы науки чаще стали обращаться к истории научных идей, стремясь обрести там твердую почву для своих методологических построений. Казалось, что история может послужить более прочным основанием для методологических концепций, нежели теория познания, эпистемология, психология или логика. Но надежды не оправдались: поток истории размыл методологические схемы, правила, стандарты, сделал относительными все принципы философии науки. В конечном итоге была подорвана надежда на то, что философия науки способна адекватно описать структуру и развитие научного знания, иначе говоря, выполнить ту задачу, которая перед ней была поставлена.

5. Методология научно-исследовательских программ (И. Лакатос)

Как уже отмечалось, философия науки К. Р. Поппера, поставившая в центр внимания проблематику развития научного знания, должна была соотнести свои выводы с реальной практикой научного исследования в ее историческом развитии. Вскоре обнаружилось, что предложенная им методологическая концепция, требующая немедленного отбрасывания теорий, если эти теории сталкиваются с опытными опровержениями, не соответствует тому, что происходит и происходило в науке. Это и привело ученика и критика Поппе-ра Имре Лакатоса (1922-1974) к разработке «утонченного фальсификационизма» или, как чаще называют его концепцию, методологии научно-исследовательских программ.

В основе этой методологии лежит представление о развитии науки как истории возникновения, функционирования и чередования научно-исследовательских программ, представляющих собой связанную последовательность научных теорий. Эта последовательность, как правило, выстраивается вокруг некоторой фундаментальной теории, основные идеи, методы и предпосылки которой «усваиваются» интеллектуальной элитой, работающей в данной области научного знания. Такую теорию Лакатос называет «жестким ядром» научно-исследовательской программы.

Жестким это «ядро» называется потому, что исследователям как бы запрещено что-либо менять в исходной теории, даже если они находят факты, вступающие с ней в противоречие. В этом случае они изобретают «вспомогательные гипотезы», которые примиряют теорию с фактами. Подобные гипотезы образуют «защитный пояс» вокруг фундаментальной теории, они принимают на себя удары опытных проверок и в зависимости от силы и количества этих ударов могут изменяться, уточняться или даже полностью заменяться другими гипотезами. Главная задача при этом обеспечить «прогрессивное движение» научного знания, движение ко все более широким и полным описаниям и объяснениям реальности. До тех пор, пока «жесткое ядро» научно-исследовательской программы выполняет эту задачу (и выполняет лучше, чем другие — альтернативные — системы идей и методов), оно представляет в глазах ученых огромную ценность. Поэтому они пользуются еще и так называемой «положительной эвристикой», то есть совокупностью предположений о том, как следует изменить или уточнить ту или иную гипотезу из «защитного пояса», какие новые «модели» (то есть условия применимости теории) нужны для того, чтобы программа могла работать в более широкой области наблюдаемых фактов. Одним словом, «положительная эвристика» — это совокупность приемов, с помощью которых можно и нужно изменять «опровержимую» часть программы, чтобы сохранить в неприкосновенности «неопровержимую» ее часть.

Если программа обладает хорошо развитой «положительной эвристикой», то ее развитие зависит не столько от обнаружения опровергающих фактов, сколько от внутренней логики самой программы. Например, научно-исследовательская программа И. Ньютона развивалась от простых моделей планетарной системы (система с фиксированным точечным центром — Солнцем — и единственной точечной планетой, система, состоящая из большего числа планет, но без учета межпланетных сил притяжения и др.) к более сложным (система, в которой Солнце и планеты рассматривались не как точечные массы, а как массивные и вращающиеся сферы, с учетом межпланетных сил и пр.). И это развитие происходило не как реакция на «контрпримеры», а как решение внутренних (формулируемых строго математически) проблем, например устранение конфликтов с третьим законом динамики или с запрещением бесконечных значений плотности тяготеющих масс.

Маневрируя эвристиками («отрицательной» и «положительной»), исследователи реализуют творческий потенциал программы: то защищают ее плодотворное «жесткое ядро» от разрушительных эффектов различных эмпирических опровержений с помощью «защитного пояса» вспомогательных теорий и гипотез, то стремительно идут вперед, оставляя неразрешенные эмпирические проблемы, зато объясняя все более широкие области явлений, по пути исправляя ошибки и недочеты экспериментаторов, поспешно объявляющих о найденных «контрпримерах». До тех пор, пока это удается, научно-исследовательская программа находится в прогрессирующей стадии. Однако программа все-таки не «бессмертна». Рано или поздно наступает момент, когда ее творческий потенциал оказывается исчерпанным: развитие программы резко замедляется, количество и ценность новых моделей, создаваемых с помощью «положительной эвристики», падают, «аномалии» громоздятся одна на другую, нарастает число ситуаций, когда ученые тратят больше сил на то, чтобы сохранить в неприкосновенности «жесткое ядро» своей программы, нежели на выполнение той задачи, ради которой эта программа существует. Научно-исследовательская программа вступает в стадию своего «вырождения». Однако и тогда ученые не спешат расстаться с ней. Лишь после того, как возникает и завоевывает умы новая научно-исследовательская программа, которая не только позволяет решить задачи, оказавшиеся не под силу «выродившейся» программе, но и открывает новые горизонты исследования, раскрывает более широкий творческий потенциал, она вытесняет старую программу.

В функционировании, росте и смене научно-исследовательских программ, считал Лакатос, проявляет себя рациональность науки. Его концепция научной рациональности выражается достаточно простым критерием: рационально действует тот исследователь, который выбирает оптимальную стратегию для роста эмпирического знания; всякая иная ориентация нерациональна или иррациональна.

Как уже было сказано, методологическая концепция Лакатоса по своему замыслу должна была максимально приблизить теоретические представления о научной рациональности к реальной истории науки. Сам Лакатос часто повторял, что «философия науки без истории науки пуста, история науки без философии науки слепа». Обращаясь к истории науки, методология науки обязана включить в модель научной рациональности такие факторы, как соперничество научных теорий, проблему выбора теорий и методов, проблему исторического признания или отвержения научных теорий. При этом всякая попытка «рациональной реконструкции» истории науки сталкивается с принципиальными трудностями.

Когда критерии научной рациональности «накладываются» на процессы, происходящие в реальной научной истории, неизбежно происходит обоюдная критика: с одной стороны, схема «рациональной реконструкции» истории неизбежно оказывается слишком тесной, узкой, неполной, оставляющей за своими рамками множество фактов, событий, мотивов и т.д., имевших несомненное и важное значение для развития научной мысли; с другой стороны, история науки, рассмотренная сквозь призму этой схемы, выглядит нерациональной именно в тех своих моментах, которые как раз и обладают этим значением.

Рассмотрим следующую ситуацию. Согласно критерию рациональности, выводимому из методологии Лакатоса, прогрессивное развитие научно-исследовательской программы обеспечивается приращением эмпирического содержания новой теории по сравнению с ее предшественницами. Это означает, что новая теория должна обладать большей способностью предсказывать ранее неизвестные факты в сочетании с эмпирическим подтверждением этих новых фактов. Если же новая теория справляется с этими задачами не лучше, а порой даже хуже старой, то ее введение не является прогрессивным изменением в науке и не отвечает критерию рациональности. Но в науке очень часто происходят именно такие изменения, причем нет сомнения, что только благодаря им и могли произойти серьезнейшие, даже революционные прорывы к новому знанию.

Например, теория Коперника, значение которой для науки никто не может оспорить, решала многие эмпирические проблемы современной ей астрономии не лучше, а хуже теории Птолемея. Астрономическая концепция Кеплера действительно позволяла объяснить некоторые важные факты и решить проблемы, возникшие в Коперниковой картине Солнечной системы, однако и она значительно уступала в точности, а главное, в последовательности объяснений птолемеевской теории. Кроме того, объяснение многих явлений в теории Кеплера было связано не с научно-эмпирическими, а с метафизическими и теологическими предпосылками (иначе говоря, «жесткое ядро» кеплеровской научно-исследовательской программы было чрезвычайно «засорено» ненаучными положениями). Подобными примерами наполнена история не только ранних стадий развития научного исследования, но и вполне современной нам науки.

Однако если признать, что история науки, какими бы причудливыми путями она ни развивалась, всегда должна рассматриваться как история научной рациональности, само понятие научной рациональности как бы теряет свои точные очертания и становится чем-то текучим, а по большему счету и ненужным. Лакатос, будучи убежденным рационалистом, понимал эту опасность и стремился оградить теорию научной рациональности от чрезмерного воздействия на нее исторического подхода. Он предлагал различать «внутреннюю» и «внешнюю» историю науки: первая должна укладываться в схемы «рациональной реконструкции» и выглядеть в конечном итоге вполне рациональной, а вторая должна быть вынесена на поля учебников по истории науки, где и будет сказано, как реальная наука «проказничала» в своей истории, что должно, однако, волновать не методологов, а историков культуры. Методолог же должен относиться к истории науки не как к безграничному резервуару различных форм и типов рациональности, а подобно укротителю, заставляющему прекрасное дикое животное исполнять его команды.

Таким образом, методология научно-исследовательских программ стала попыткой соединить исторический подход к науке с сохранением рационалистической установки. Была ли достигнута эта цель? «Рациональные реконструкции» Лакатоса неплохо описывали некоторые периоды развития теоретического знания. Но, как показали многочисленные исследования историков науки, в их схемы все же не укладывались многие важные исторические события в науке. Означало ли это, что методология научно-исследовательских программ не выдержала испытание историей науки и должна быть отброшена?

Такой вывод был бы совершенно неверен. Методологическая концепция Лакатоса обладает ценностью не только как остроумный и плодотворный инструмент исторического анализа (другое дело, что не всякую задачу можно решить с помощью только этого инструмента!). Пожалуй, еще важнее, что трудности, возникшие при анализе этой концепции, оказали стимулирующее воздействие на современное понимание научной рациональности. Философия науки после работ Лакатоса оказалась перед выбором: либо отказаться от тщетных попыток примирить «нормативную рациональность» с реальной историей науки и признать неустранимую «историческую относительность» любых рациональных оценок научного знания, либо перейти к более гибкому пониманию научной рациональности. Можно сказать, что поиски этого второго пути составляют наиболее актуальную и интересную исследовательскую задачу современной философии науки.

6. Эпистемологический анархизм (П. Фейерабенд)

Можно усмотреть некую иронию судьбы в том, что американский философ науки Пол (Пауль) Фейерабенд (1924-1994) родился в Вене, неподалеку от того места, где собирался Венский кружок. Ведь именно ему было суждено завершить развитие логико-аналитического направления в философии науки, которое тогда еще только зарождалось в стенах Венского университета.

Фейерабенд назвал свою концепцию эпистемологическим анархизмом. Что же она собой представляет?

С точки зрения методологии анархизм является следствием двух принципов: принципа пролиферации (от латинского proles — потомство, fero — несу; буквально: разрастание ткани организма путем разложения клеток) и принципа несоизмеримости. Согласно первому из них, требуется изобретать (размножать) и разрабатывать теории и концепции, не совместимые с существующими и признанными теориями. Это означает, что каждый ученый — вообще говоря, каждый человек — может (и должен) изобретать свою собственную концепцию и разрабатывать ее, сколь бы абсурдной и дикой она ни казалась окружающим. Принцип несоизмеримости, гласящий, что теории невозможно сравнивать друг с другом, защищает любую концепцию от внешней критики со стороны других концепций. Так, если кто-то изобрел совершенно фантастическую концепцию и не желает с ней расставаться, то с этим нельзя ничего сделать: нет фактов, которые можно было бы ей противопоставить, так как она формирует свои собственные факты; не действуют указания на несовместимость этой фантазии с фундаментальными законами естествознания или с современными научными теориями, так как автору этой фантазии данные законы и теории могут казаться просто бессмысленными; невозможно упрекнуть его даже в нарушении законов логики, ибо он может пользоваться своей особой логикой.

Автор фантазии создает нечто похожее на парадигму Куна: это особый мир и все, что в него не входит, не имеет для автора никакого смысла. Таким образом, формируется методологическая основа анархизма: каждый волен изобретать свою собственную концепцию; ее невозможно сравнить с другими концепциями, ибо нет никакой основы для такого сравнения; следовательно, все допустимо и все оправданно.

История науки подсказала Фейерабенду еще один аргумент в пользу анархизма: не существует ни одного методологического правила или нормы, которые не нарушались бы в то или иное время тем или иным ученым. Более того, история показывает, что ученые часто действовали и вынуждены были действовать в прямом противоречии с существующими методологическими правилами. Отсюда следует, что вместо существующих и признанных методологических правил мы можем принять прямо им противоположные. Но и первые, и вторые не будут универсальными. Поэтому философия науки вообще не должна стремиться к установлению каких-либо правил научного исследования.

Фейерабенд отделяет свой эпистемологический (теоретико-познавательный) анархизм от политического анархизма, хотя между ними имеется и определенная связь. У политического анархиста есть политическая программа, он стремится устранить те или иные формы организации общества. Что же касается эпистемологического анархиста, то он иногда может защищать эти нормы, поскольку он не питает ни постоянной вражды, ни неизменной преданности ни к чему — ни к какой общественной организации и ни к какой форме идеологии. У него нет никакой жесткой программы, и он вообще против всяких программ. Свои цели он выбирает под влиянием какого-то рассуждения, настроения, скуки, из желания произвести на кого-нибудь впечатление и т.д. Для достижения избранной цели он действует в одиночку, однако может примкнуть и к какой-нибудь группе, если это покажется ему выгодным. При этом он использует разум и эмоции, иронию и деятельную серьезность — словом, все средства, которые может придумать человеческая изобретательность. «Нет концепции — сколь бы «абсурдной» или «аморальной» она ни казалась, — которую бы он отказался рассматривать или использовать, и нет метода, который бы он считал неприемлемым. Единственное, против чего он выступает открыто и безусловно, — это универсальные стандарты, универсальные законы, универсальные идеи, такие, как «Истина», «Разум», «Справедливость», «Любовь» и поведение, предписываемое ими…» [Фейерабенд П. Против методологического принуждения. Очерк анархистской теории познания // Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки. М., 1986. С. 333.]

Анализируя деятельность родоначальников современной науки, Фейерабенд приходит к выводу, что наука вовсе не рациональна, как считает большинство философов. Но тогда возникает вопрос: если в свете современных методологических требований наука оказывается существенно иррациональной и может развиваться, лишь постоянно нарушая законы логики и разума, то чем же тогда она отличается от мифа, от религии? В сущности, ничем, отвечает Фейерабенд.

Действительно, как отличают науку от мифа? К характерным особенностям мифа обычно относят то, что его основные идеи объявлены священными; всякая попытка посягнуть на них наталкивается на табу; факты и события, не согласующиеся с центральными идеями мифа, отбрасываются или приводятся с ними в соответствие посредством вспомогательных идей; никакие идеи, альтернативные по отношению к основным идеям мифа, не допускаются, и если все-таки они возникают, то безжалостно искореняются (порой вместе с носителями этих идей). Крайний догматизм, жесточайший монизм, фанатизм и нетерпимость к критике — вот отличительные черты мифа. В науке же, напротив, распространены терпимость и критицизм. В ней существует плюрализм идей и объяснений, постоянная готовность к дискуссиям, внимание к фактам и стремление к пересмотру и улучшению принятых теорий и принципов.

Фейерабенд не согласен с таким изображением науки. Всем ученым известно, и Кун выразил это с большой силой и ясностью, что в реальной, а не выдуманной философами науке свирепствуют догматизм и нетерпимость. Фундаментальные идеи и законы ревниво охраняются. Отбрасывается все, что расходится с принятыми теориями. Авторитет крупных ученых давит на их последователей с той же слепой и безжалостной силой, что и авторитет создателей и жрецов мифа на верующих. Абсолютное господство парадигмы над душой и телом ученых рабов — вот правда о науке. Но в чем же тогда преимущество науки перед мифом, спрашивает Фейерабенд, почему мы должны уважать науку и презирать миф?

Нужно отделить науку от государства, как это уже сделано в отношении религии, призывает Фейерабенд. Тогда научные идеи и теории уже не будут навязываться каждому члену общества мощным пропагандистским аппаратом современного государства. Основной целью воспитания и обучения должны быть всесторонняя подготовка человека к тому, чтобы, достигнув зрелости, он мог сознательно и потому свободно сделать выбор между различными формами идеологии и деятельности. Пусть одни выберут науку и научную деятельность, другие примкнут к одной из религиозных сект, третьи будут руководствоваться мифом и т.д. Только такая свобода выбора, считает Фейерабенд, совместима с гуманизмом, и только она может обеспечить полное раскрытие способностей каждого человека. Никаких ограничений в области духовной деятельности, никаких обязательных для всех правил, законов, полная свобода творчества — вот лозунг эпистемологического анархизма.

Современное состояние аналитической философии науки можно охарактеризовать, пользуясь терминологией Куна, как кризис. Парадигма, созданная логическим позитивизмом, разрушена, выдвинуто множество альтернативных методологических концепций, но ни одна из них не может решить стоящих проблем. Нет ни одного принципа, ни одной методологической нормы, которые не подвергались бы сомнению. В лице Фейерабенда аналитическая философия науки дошла до выступления против самой науки и до оправдания самых крайних форм иррационализма. Однако если исчезает всякая грань между наукой и религией, между наукой и мифом, то должна исчезнуть и философия науки как теория научного познания. За последние полтора десятилетия в философии науки не появилось по сути дела ни одной новой оригинальной концепции и сфера интересов большей части исследователей постепенно смещается в область герменевтики, социологии науки и этики науки.

23. Научная теория как наиболее полная форма научного познания. Варианты формирования научной теории

Научная теория.

Теория — комплекс идей, представлений, описывающих или объясняющих некоторые явления.

Признаки научной теоретичности.
1. Предметность — термины, понятия, категории. Научные теории должны относиться (все термины или понятия должны относиться) к данной предметной или объективной области.
2. Признак адекватности (полноты) — язык теории. Её основные понятия, принципы, категории должны описывать все возможные ситуации в отражаемой объектно-предметной области.
3. Интерпретируемость. Теория должна раскрывать смысл объекта (интерпретировать) в двух аспектах 1) в эмпирическом аспекте — устанавливаются связи между теоретическим языком и набором, какой-то совокупностью опытных показателей данных экспериментов 2) в семантическом аспекте — устанавливаются отношения содержания понятий теории и признаков реальных объектов.
4. Проверяемость — следствия теории должны позволять проверку степени соответствия теории её реальным объектам.
5. Истинность научной теории — основные утверждения теории устанавливаются достоверно — имеют статус достоверности — точно, надёжно, правильно. Этим признаком научная теория отличается от научной гипотезы.
6. Системность — научная теория объединяет известные знания об объекте субординационными (межуровневыми связями) и координационными (одноуровневые связи) в единую систему.

Научная теория — системная форма организации знания, достоверно и адекватно описывающего и объясняющего свой предмет средствами данного научного языка.

Полнота научной теории. Заключается в том, что в ней находят своё завершение и единство все другие формы научного познания: факт, проблема, гипотеза, закон. Это единство выражается не только в формально-логической связи (факт-проблема-гипотеза-теория), оно обретает в теории характер диалектического снятия всего того положительного содержания, которое есть в каждой из других логических форм (???).

Для классической стадии развития науки характерен идеал дедуктивно построенных теорий. Классический вариант формирования развитой теории предполагает теорию, отражающую системы закрытого типа. Идеал такой теории — ньютонианская физика. Описательные теории ориентированы на упорядочивание и систематизацию эмпирического материала. Математические теории, использующие математический формализм, при развертывании своего содержания предполагают формальные операции со знаками математизированного языка, выражающего параметры объекта. «Закрытые» теории имеют определенный и ограниченный набор исходных утверждений, все остальные утверждения должны быть получены из исходных непротиворечивым путем посредством применения правил вывода. В науке классического периода развитые теории создавались путем последовательного обобщения и синтеза частных теоретических схем и законов: ньютоновская механика, термодинамика, электродинамика. Теория Максвелла – является теоретическим обобщением частных законов (теоретические модели и законы Кулона, Ампера, Фарадея, Био и Савара). Формирование частных законов, так и общих теорий есть процесс коллективного творчества.

Неклассический вариант формирования теории строится методом «математических» гипотез. Построение теории начинается с формирования ее математического аппарата, а адекватная ей теоретическая схема создается после создания математического аппарата. Он ориентируется на открытые системы и такие разновидности сложных объектов, как статистические, кибернетические, саморазвивающиеся системы. Теория как открытая система содержит в себе механизмы своего развития, запускаемые как посредством знаково-символических операций, так и благодаря введению различных гипотетических допущений. Существует путь мысленного эксперимента с идеализированными объектами. Каждый критерий в отдельности не самодостаточен. Используемые вместе, они время от времени входят в конфликт друг с другом. Точность может предполагать выбор для одной конкретной теории область приложения ее конкурента. От точности теории зависит ее объяснительная и предсказательная сила.

Если стоит проблема выбора между теориями, два исследователя, следуя одному и тому же набору критериев, могут прийти к различным заключениям. Поэтому замечание К. Поппера, что любая теория в принципе фальсифицируема, т.е. подвластна процедуре опровержения, правомерно. Он доказал, что принцип фальсифицируемости составляет альтернативу принципу верификации, т.е. подтверждения. Концепция фальсифицируемости утверждает, что теоретическое знание носит лишь предположительный гипотетический характер и подвержено ошибкам. Рост научного знания предполагает процесс выдвижения научных гипотез с последующим их опровержением. Последнее отражается в принципе «фаллибилизма». Поппер полагает, что научные теории в принцице ошибочны, их вероятность равна нулю, какие бы строгие проверки они ни проходили. Иными словами, «нельзя ошибиться только в том, что все теории ошибочны». Фальсификация означает опровержение теории ссылкой на эмпирический факт, противоречащий данной теории.

23. Научная теория, способы и формы ее становления и обоснования.

Многообразию форм идеализации и соответственно типов идеализированных объектов соответствует и многообразие видов теорий, которые могут быть классифицированы по различным основаниям. В зависимости от этого мгут быть выделены следующие теории:

— описательные

— математические: высокая степень абстракции

— дедуктивные и индуктивные

— фундаментальные и прикладные

— формальные и содержательные

— открытые и закрытые

— объясняющие и описывающие и др.

Теории опытных, эмпирических наук можно разделить на 2 класса: феноменологические и нефеноменологические.

Феноменологические – упорядочивание и первичное обобщение фактов, не вникают глубоко во внутренние механизмы и не используют сложные абстракции.

Нефеноменологические – раскрывают глубинный внутренний механизм изучаемых явлений и процессов, их взаимосвязи – законы.

Теории имеют достоверный или вероятностный характер.

Свойства теории:

— это не отдельно взятые достоверные научные положения, а их совокупность, целостная развивающаяся система.

— только зрелая совокупность может быть теорией

— обязательно должно быть обоснование, доказательство

— должна стремиться к объяснению как можно более широкого круга явлений

— характер теории определяется обоснованностью ее определяющего начала

— структура определена системной организацией идеализированных объектов

— не только готовое знание, но и должно рассматриваться вместе со своим возникновением и развитием.

Теория – снежный ком (Гегель).

Принципы построения теории:

1) Логические факторы: служат для установления связи между:

— основными и не основными понятиям посредством определения

— для вывода следствий из исходных посылок

— для индуктивного подтверждения эмпирически проверяемых следствий.

2) Интуитивные факторы: интеллектуальная интуиция

3) Эмпирические и рациональные факторы связаны с оценкой их роли и отношения в построении теории.

Эмпирические факторы составляют наблюдательный базис, т.е. ту первичную информацию, на которой основываются ее понятия и утверждения.

Рациональные факторы – абстрактный, теоретический базис. Исходным пунктом должно быть выдвижение абстрактных понятий.

Способы построения теории:

  1. схематизация и идеализация

  2. эвристические приемы и методы

  3. построение моделей изучаемых процессов

24. Место и роль проблемных ситуаций в развитии современных научных теорий

Рузавин, страница 287.

25. Традиция в науке и проблемы возникновения нового знания. Понятие и функции научной революции.

Рузавин, страница 200.

Динамика развития научного знания связана с поэтапным переходом от мифа к логосу, от логоса к преднауке и т.д.

В современной философии можно выделить 2 научных направления:

1)эволюционная эпистемология – изучает генезис и этапы научного познания, пытаясь тем самым сконструировать единую модель эволюции науки, как в живой и неживой природе.

2)Постпозитивизм.. наука представляет собойчастный случай общих эволюционных процессов и подчиняется законам и закономерностям.

В отечественной науке изучением динамики развития научного знания занимаются: Степин, Розов, Горохов, лекторский и др.

Методологические преимы познания:

1) Концепция пришельца

2) концепция побочных результатов

3) концепция движения с пересадками

Классификация традиций:

1) По способу существования:

— вербализованная (находит отражение в языке)

— невербализованная (не находит отражение в языке)

2) По сфере применения:

— общие научные традиции

— специальные научные традиции

Приращение научного знания связано с функционированием научной традиции.

Войны теории струн показывают нам, насколько науке нужна философия

Общая теория относительности — это здравая наука; «теории» психоанализа, равно как и марксистские объяснения развития исторических событий, являются лженаукой. К такому выводу несколько десятилетий назад пришел Карл Поппер, один из самых влиятельных философов науки. Поппера интересовало то, что он называл «проблемой демаркации», или то, как понять разницу между наукой и ненаукой, и, в частности, наукой и лженаукой.Он долго и упорно думал об этом и предложил простой критерий: фальсифицируемость. Чтобы понятие считалось научным, необходимо показать, что, по крайней мере в принципе, можно было бы доказать его ложность, если бы оно было ложным на самом деле.

Поппер был впечатлен теорией Эйнштейна, потому что недавно она была наглядно подтверждена во время полного солнечного затмения 1919 года, поэтому он предложил ее в качестве парадигмального примера хорошей науки. Вот как в « гипотезах и опровержениях » (1963) он различал Эйнштейна, с одной стороны, и Фрейда, Адлера и Маркса, с другой:

Теория гравитации Эйнштейна явно удовлетворяла критерию фальсифицируемости.Даже если наши измерительные приборы в то время не позволяли нам с полной уверенностью высказываться о результатах испытаний, возможность опровергнуть теорию явно существовала.

Марксистская теория истории, несмотря на серьезные усилия некоторых ее основоположников и последователей, в конце концов приняла пророческую практику. В некоторых из его более ранних формулировок… их предсказания можно было проверить и фактически сфальсифицировать. Однако вместо того, чтобы принять опровержения, последователи Маркса переинтерпретировали как теорию, так и факты, чтобы привести их к согласию.Таким образом, они спасли теорию от опровержения… Таким образом, они придали теории «конвенционалистский поворот»; и с помощью этой уловки они разрушили его широко разрекламированные претензии на научный статус.

Две психоаналитические теории относились к разным классам. Они были просто непроверяемыми, неопровержимыми. Не было мыслимого человеческого поведения, которое могло бы им противоречить… Я лично не сомневаюсь, что многое из того, что они говорят, имеет большое значение и вполне может однажды сыграть свою роль в психологической науке, которую можно проверить.Но это означает, что те «клинические наблюдения», которым аналитики наивно верят в подтверждение их теории, не могут сделать этого больше, чем ежедневные подтверждения, которые астрологи находят в своей практике.

Как оказалось, высокое отношение Поппера к решающему эксперименту 1919 года, возможно, было немного оптимистичным: когда мы смотрим на исторические детали, мы обнаруживаем, что более ранняя формулировка теории Эйнштейна на самом деле содержала математическую ошибку, которая предсказывала вдвое большее изгибание света большими гравитационными массами вроде Солнца – то самое, что было проверено во время затмения.И если бы теория была проверена в 1914 году (как планировалось изначально), она была бы (видимо) фальсифицирована. Более того, в наблюдениях 1919 года было несколько существенных ошибок, и один из ведущих астрономов, проводивших тест, Артур Эддингтон, возможно, на самом деле подбирал свои данные так, чтобы они выглядели как самое точное подтверждение теории Эйнштейна. Жизнь и наука сложны.

Это все хорошо, но почему то, что написано в начале прошлого века философом, пусть и выдающимся, должно представлять интерес сегодня? Возможно, вы слышали о теории струн.Это то, с чем сообщество фундаментальных физиков играет уже несколько десятилетий в погоне за тем, что лауреат Нобелевской премии по физике Стивен Вайнберг величественно назвал «теорией всего». На самом деле это не теория всего , и на самом деле, технически, теория струн даже не теория, если под этим именем понимать зрелые концептуальные конструкции, такие как теория эволюции или теория дрейфа континентов. . На самом деле, теорию струн лучше описать как общую структуру — наиболее математически сложную из доступных на данный момент — для решения фундаментальной проблемы современной физики: общая теория относительности и квантовая механика — очень успешные научные теории, и тем не менее, когда они применяются к некоторым проблемам, таким как физика черных дыр или сингулярность, давшая начало Вселенной, они дают нам резко противоположные предсказания.

Физики соглашаются, что это означает, что одна из теорий или обе теории ошибочны или неполны. Теория струн — это одна из попыток примирить их, поместив их в более широкую теоретическую структуру. Есть только одна проблема: в то время как некоторые в сообществе фундаментальных физиков уверенно утверждают, что теория струн не только очень многообещающая научная теория, но и в значительной степени «единственная игра в городе», другие пренебрежительно отвечают, что это даже не наука, поскольку она не вступает в контакт с эмпирическими данными: вибрирующие суперструны, кратные, свернутые, размерности пространства-времени и другие особенности теории невозможно проверить экспериментально, и они являются математическим эквивалентом метафизических спекуляций.И метафизика не является комплиментарным словом в жаргоне ученых. Удивительно, но непрекращающаяся, все более публичная и язвительная критика часто сосредоточена на идеях некоего Карла Поппера. Что именно происходит?

Я сидел в первом ряду на одном из раундов таких, скажем так, откровенных дискуссий в прошлом году, когда меня пригласили в Мюнхен для участия в семинаре о состоянии фундаментальной физики и, в частности, о том, что некоторые называют струнные войны». Организатор Ричард Давид из Стокгольмского университета — философ науки с большим опытом работы в области теоретической физики.Он также является сторонником в высшей степени спекулятивного, хотя и новаторского, типа эпистемологии, которая поддерживает усилия струнных теоретиков и направлена ​​на то, чтобы оградить их от обвинений в том, что они занимаются математической фантазией, не связанной с какой-либо реальной наукой. Моя роль заключалась в том, чтобы удостовериться, что участники — эклектичная смесь ученых и философов, включая лауреата Нобелевской премии — понимали то, что я преподаю на вводном курсе философии науки: что именно сказал Поппер и почему, поскольку некоторые из этих физиков бросали обвинения в адрес своих критически настроенных коллег, громко выступая за исключение самой идеи фальсификации из научной практики.

В течение нескольких месяцев, предшествовавших семинару, ряд высокопоставленных игроков в этой области использовали всевозможные средства — от статей типа манифестов в престижном журнале Nature до Twitter — для беспрепятственной работы с общественностью. кампания по борьбе или сохранению контроля над душой современной фундаментальной физики. Позвольте мне дать вам представление об обмене мнениями, чтобы создать настроение: «Боюсь, что станет трудно отделить такую ​​«науку» от мышления Нью Эйдж или научной фантастики», — сказал Джордж Эллис, отчитывая сторонников струнных инструментов. ; к чему Сабина Хоссенфельдер добавила: «Постэмпирическая наука — это оксюморон.Питер Галисон предельно ясно дал понять, каковы ставки, когда написал: «Это спор о природе физического знания». не спрашивайте заранее, какая теория правильно описывает мир», добавляя: «[Фальсифицируемость — это] просто простой девиз, за ​​который ухватились нефилософски подготовленные ученые». , там), Леонард Сасскинд насмешливо ввел неологизм «Попперацци», чтобы обозначить чрезвычайно наивный (с его точки зрения) способ мышления о том, как работает наука.

Этот удивительно прямолинейный — и очень публичный — разговор престижных академиков происходит, когда ученые помогают себе или, наоборот, категорически отвергают философские понятия, над которыми они явно недостаточно обдумали. В данном случае это была философия науки Поппера и ее приложение к проблеме демаркации. Что делает это особенно ироничным для кого-то вроде меня, который начал свою академическую карьеру как ученый (эволюционная биология) и в конце концов перешел в философию после конструктивного кризиса среднего возраста, так это то, что большое количество ученых в наши дни — и особенно физики — не кажутся особенно высоко ценить философию.Буквально за последние несколько лет Стивен Хокинг объявил философию мертвой, Лоуренс Краусс пошутил, что философия напоминает ему старый анекдот Вуди Аллена: «Те, кто не может делать, учат, а те, кто не может учить, учат физкультуре». и популяризаторы науки Нил де Грасс Тайсон и Билл Най оба громко задавались вопросом, почему любой молодой человек решил «тратить» свое время на изучение философии в колледже.

Громкие дебаты в социальных сетях и в научно-популярных изданиях определяют, насколько общественность воспринимает физику

Это довольно новое и отнюдь не универсальное отношение среди физиков.Сравните вышеприведенное презрение с тем, что сам Эйнштейн писал своему другу Роберту Тортону в 1944 году по тому же поводу: «Я полностью согласен с вами в отношении значения и образовательной ценности методологии, а также истории и философии науки. Так много людей сегодня — и даже профессиональные ученые — кажутся мне теми, кто видел тысячи деревьев, но никогда не видел леса. Знание исторической и философской подоплеки дает ту независимость от предрассудков своего поколения, от которой страдает большинство ученых.Эта независимость, созданная философским пониманием, является, по моему мнению, признаком различия между простым ремесленником или специалистом и настоящим искателем истины.» Таким образом, по стандарту Эйнштейна, среди современных физиков много ремесленников, но сравнительно мало искателей истины. !

Чтобы представить ситуацию в перспективе, конечно, мнение Эйнштейна о философии, возможно, не было репрезентативным даже тогда, и, безусловно, современные теоретики струн представляют собой небольшую группу в сообществе физиков, а теоретики струн в Твиттере представляют собой еще меньшее, возможно, более громкое подмножество. внутри этой группы.Философский шум, который они производят, скорее всего, не является отражением того, что думают и говорят физики в целом, но тем не менее он имеет значение именно потому, что они так заметны; эти громкие дебаты в социальных сетях и в научно-популярных изданиях определяют, насколько общественность воспринимает физику и даже то, сколько физиков воспринимают важные проблемы своей области.

Тем не менее, публично видимая часть физического сообщества в настоящее время кажется разделенной на людей, которые открыто пренебрегают философией, и тех, кто думает, что они правильно понимают соответствующую философию, а их идеологические оппоненты — нет.На карту поставлен не только обычно крошечный академический пирог, но и общественное признание и уважение как гуманитарных, так и естественных наук, не говоря уже о миллионах долларов в виде исследовательских грантов (для физиков, а не для философов). Поэтому пришло время более серьезно взглянуть на значение философии Поппера и на то, почему она по-прежнему очень актуальна для науки, если ее правильно понять.

Как мы видели, послание Поппера обманчиво просто, и — будучи переупаковано в твит — на самом деле обмануло многих умных комментаторов, недооценивших изощренность лежащей в его основе философии.Если превратить эту философию в лозунг на наклейке на бампер, это будет звучать примерно так: «Если это невозможно опровергнуть, это не наука, перестаньте тратить время и деньги впустую».

.

Но хорошая философия не поддается резюме на наклейках на бампер, поэтому нельзя останавливаться на достигнутом и делать вид, что больше нечего сказать. Сам Поппер на протяжении всей своей карьеры менял свое мнение по ряду вопросов, связанных с фальсификацией и демаркацией, как поступил бы любой вдумчивый мыслитель, подвергшийся критике и контрпримерам со стороны своих коллег.Например, он изначально отвергал любую роль верификации в создании научных теорий, полагая, что слишком легко «верифицировать» идею, если активно искать подтверждающие доказательства. Конечно же, у современных психологов есть название для этой тенденции, характерной как для неспециалистов, так и для ученых: предвзятость подтверждения.

Тем не менее, позже Поппер признал, что проверка — особенно очень смелых и новых предсказаний — является частью здравого научного подхода. В конце концов, причина, по которой Эйнштейн стал научной знаменитостью в одночасье после полного затмения 1919 года, заключается именно в том, что астрономы раз подтвердили предсказаний его теории по всей планете и нашли их в удовлетворительном согласии с эмпирическими данными.Для Поппера это означало не то, что общая теория относительности «истинна», а только то, что она выжила, чтобы бороться в другой день. Действительно, в настоящее время мы не думаем, что теория является истинной, из-за вышеупомянутых конфликтов в некоторых областях с квантовой механикой. Но за прошедшее столетие он выдержал очень много испытаний с высокими ставками, и его последнее подтверждение пришло всего несколько месяцев назад, когда впервые были обнаружены гравитационные волны.

Научные гипотезы должны быть проверены неоднократно и в различных условиях, прежде чем мы сможем быть достаточно уверены в результатах

Поппер также изменил свое мнение о потенциале, по крайней мере, жизнеспособной марксистской теории истории (и о статусе дарвиновской теории эволюции, в отношении которой он первоначально был настроен скептически, думая — ошибочно — что идея была основана на тавтология).Он признал, что даже лучшие научные теории часто в некоторой степени защищены от фальсификации из-за их связи со вспомогательными гипотезами и фоновыми предположениями. Когда кто-то проверяет теорию Эйнштейна с помощью телескопов и фотопластинок, направленных на Солнце, он на самом деле одновременно проверяет фокальную теорию плюс теорию оптики, которая используется при проектировании телескопов, плюс предположения, лежащие в основе математических расчетов, необходимых для анализа данные, а также множество других вещей, которые ученые просто принимают как данность и считают истинными на заднем плане, в то время как их внимание сосредоточено на основной теории.Но если что-то пойдет не так и возникнет несоответствие между интересующей теорией и соответствующими наблюдениями, этого недостаточно, чтобы немедленно исключить теорию, поскольку вместо этого может быть виновата ошибка в одном из вспомогательных предположений. Вот почему научные гипотезы необходимо проверять неоднократно и в различных условиях, прежде чем мы сможем быть достаточно уверены в результатах.

Первоначальная работа Поппера в значительной степени единолично поставила проблему демаркации на карту, побудив философов работать над разработкой философски обоснованного понимания того, чем наука является и чем она не является.Так продолжалось до 1983 года, когда Ларри Лодан опубликовал очень влиятельную статью под названием «Конец проблемы демаркации», в которой он утверждал, что демаркационные проекты на самом деле являются пустой тратой времени для философов, поскольку, среди прочего, маловероятно, что высшая степень, в которой кто-либо когда-либо сможет придумать небольшие наборы необходимых и вместе достаточных условий для определения «науки», «псевдонауки» и тому подобного. А без таких наборов, утверждал Лодан, поиск каких-либо принципиальных различий между этими видами деятельности безнадежно донкихотский.

«Необходимое и совместно достаточное» — это логико-философский жаргон, но важно понять, что имел в виду Лаудан. Он думал, что Поппер и другие пытались дать точные определения науки и лженауки, подобные определениям, используемым в элементарной геометрии: например, треугольник — это любая геометрическая фигура, внутренняя сумма углов которой равна 180 градусам. Наличие этого свойства одновременно необходимо (поскольку без него рассматриваемая фигура не является треугольником) и достаточно (поскольку это все, что нам нужно знать, чтобы подтвердить, что мы действительно имеем дело с треугольником).Лодан справедливо утверждал, что такое решение проблемы демаркации никогда не будет найдено просто потому, что такие понятия, как «наука» и «псевдонаука», сложны, многомерны и по своей природе нечетки, не допуская резких границ. В некотором смысле физики, жалующиеся на «Попперацци», выдвигают те же обвинения, что и Лаудан: критерий фальсификации Поппера кажется слишком грубым инструментом не только для того, чтобы отличить науку от лженауки (что должно быть относительно легко), но и для того, a fortiori , чтобы отделить звук от несостоятельной науки в такой передовой области, как теоретическая физика.

И все же Поппер не был таким наивным, каким его изображают Лаудан, Кэрролл, Сасскинд и другие. Проблема демаркации не столь безнадежна, как все это. Вот почему ряд авторов, в том числе я и мой давний соратник Маартен Будри, в последнее время утверждают, что Лаудан слишком быстро отмахнулся от проблемы демаркации и что, возможно, Твиттер — не лучшее место для детальных дискуссий по философии наука.

Идея состоит в том, что существуют пути продвижения вперед в изучении демаркации, которые становятся доступными, если отказаться от требования необходимых и совместно достаточных условий, которое никогда строго не навязывалось даже Поппером.Что же тогда является альтернативой? Вместо этого относиться к науке, лженауке и т. д. как к витгенштейновским концепциям «семейного сходства». Людвиг Витгенштейн был еще одним очень влиятельным философом 20-го века, который, как и сам Поппер, был родом из Вены, хотя они не могли быть более разными с точки зрения социально-экономического происхождения, темперамента и философских интересов. (Если вы хотите узнать, насколько они разные, посмотрите восхитительный Wittgenstein’s Poker (2001) журналистов Дэвида Эдмондса и Джона Эйдиноу.)

Витгенштейн никогда не писал о философии науки, не говоря уже о фундаментальной физике (или даже о марксистских теориях истории). Но его очень интересовал язык, его логика и его использование. Он указал, что есть много понятий, которые мы, кажется, можем эффективно использовать, но которые все же не поддаются четкому определению, которое искал Лаудан. Его любимым примером была обманчиво простая концепция «игры». , игра).Витгенштейн писал: «Как мы должны объяснить кому-то, что такое игра? Я думаю, что мы должны описать ему игры, и мы могли бы добавить: «Это и подобные вещи называются играми». А знаем ли мы сами об этом больше? Только ли другим людям мы не можем точно сказать, что такое игра? […] Но это не невежество. Мы не знаем границ, потому что они не были проведены […] Мы можем провести границу для особой цели. Нужно ли это, чтобы сделать концепцию пригодной для использования? Вовсе нет!»

Дело в том, что во многих случаях мы не обнаруживаем ранее существовавших границ, как если бы игры и научные дисциплины были платоническими идеальными формами, существующими в вневременном метафизическом измерении.Мы создаем границ для конкретных целей, а затем проверяем, действительно ли границы полезны для тех целей, для которых мы их нарисовали. В случае различия между наукой и лженаукой мы считаем, что существуют важные различия, поэтому мы пытаемся провести предварительные границы, чтобы выделить их. Несомненно, кто-то, будь то ученый или философ, отказался бы от слишком многого, если бы отказался от сильно интуитивной идеи о том, что между, скажем, астрологией и астрономией есть нечто фундаментально отличное.Вопрос в том, где примерно разница.

Вместо того, чтобы грубить друг другу, ученые должны работать вместе не только для создания лучшей науки, но и для противодействия истинной лженауке

Точно так же многие из участников мюнхенского семинара и «струнных войн» в целом чувствовали, что существует важное различие между фундаментальной физикой в ​​ее обычном понимании и тем, что предлагают теоретики струн. Ричард Давид возражает против термина «постэмпирическая наука» (правда, легко высмеивающего), предпочитая вместо него «оценку неэмпирической теории», но как бы это ни называлось, он осознает, что он и его попутчики предлагают серьезный отход от как мы занимались наукой со времен Галилея.Правда, сам итальянский физик в основном занимался теоретическими рассуждениями и мысленными экспериментами (вероятно, он никогда не ронял мячи с падающей башни в Пизе), но его идеи, безусловно, были фальсифицируемы и снова и снова подвергались экспериментальной проверке (наиболее эффектно Дэвид Скотт о посадке на Луну корабля «Аполлон-15»).

Тогда возникает более широкий вопрос: находимся ли мы на пороге развития совершенно новой науки, или будущие историки будут рассматривать это как временное торможение научного прогресса? С другой стороны, возможно ли, что фундаментальная физика подходит к концу не потому, что мы выяснили все, что хотели выяснить, а потому, что мы подошли к пределу возможностей нашего мозга и технологий? Это серьезные вопросы, которые должны интересовать не только ученых и философов, но и широкую общественность (ту самую, которая, в том числе, финансирует исследования в области фундаментальной физики).

Что странно в войнах струн и сопутствующем использовании и неправильном использовании философии науки, так это то, что и у ученых, и у философов есть более крупные цели для совместного решения на благо общества, если бы они только могли перестать ссориться и сосредоточиться на том, что их совместные интеллектуальные силы может выполнить. Вместо того, чтобы набрасываться друг на друга в грубых терминах, описанных выше, они должны работать вместе не только для создания лучшей науки, но и для противодействия истинной лженауке: гомеопаты и экстрасенсы, если упомянуть пару очевидных примеров, продолжают зарабатывать кучу денег, обманывать людей и наносить ущерб их физическому и психическому здоровью.Это достойные объекты критического анализа и дискурса, и моральная ответственность публичного интеллектуала или академика — будь то ученый или философ — состоит в том, чтобы сделать все возможное, чтобы улучшить как можно больше то самое общество, которое предоставляет им такую ​​роскошь. обсуждения эзотерических вопросов эпистемологии или фундаментальной физики.

Философия и ее контраст с наукой: сравнение философского и научного понимания – философия на 1000 слов: вводная антология

Автор: Томас Меткалф
Категория: Метафилософия, Философия науки
Количество слов: 994

Слушайте сюда

Философия и наука — это способы познания себя и мира.

Здесь мы рассмотрим две основные точки зрения на вопрос о том, пересекаются ли и в какой степени наука и философия в своих методах и источниках знания.

Начнем с того, что исторически было наиболее господствующим взглядом на природу философии: [1] назовем этот взгляд « рационализмом». [2] Рассмотрев эту традиционную точку зрения, мы рассмотрим более поздний взгляд на то, чем является или должна быть философия: натурализм .

1. Традиционный взгляд: рационализм

Согласно рационализму самой философии, большинство или все наши типично философские убеждения формируются и обосновываются независимо от чувственного наблюдения, т.

Если вы знаете какой-то факт априори, , то вы знаете его независимо или до любого вида эмпирического , или сенсорного, или перцептивного наблюдения этого факта: [3] e.г., мы знаем априори , что все четные числа точно делятся на два; нам не нужно проводить научные эксперименты, чтобы узнать этот факт. Напротив, чтобы узнать, четно ли число планет в Солнечной системе, недостаточно априорных исследований: нам нужна эмпирическая или информация, основанная на ощущениях или опыте. [4]

Если мы считаем, что характерно философские убеждения могут быть оправданы или известны априори (если и когда они обоснованы или известны), то это многое скажет нам о различиях между наукой и философией.Вот краткое изложение того, как мы могли нарисовать контрасты:

.
  • Наука занимается эмпирическим знанием; философия часто об этом, но также и о априорных знаниях (если они существуют).
  • Наука состоит примерно из случайных фактов или истин; философия часто об этом, но также и о необходимых истинах (если они существуют). [5]
  • Наука состоит из описательных фактов; философия часто об этом, но также и о нормативных и оценочных истинах (если такие истины существуют).
  • Наука о физических объектах; философия часто об этом, но также и о абстрактных объектах (если они существуют).

Чтобы объяснить эти контрасты, случайных фактов являются фактами, которые на самом деле имеют место, но они не должны были быть: они могли быть иными: необходимых истин являются истинными утверждениями, что должны быть истинными. Описательные факты о том, как обстоят дела на самом деле ; нормативные и оценочные истины о том, какими должны  или не должны  быть, а также их достоинства и недостатки.Физические объекты — ну, это нелегко описать, но, возможно, это объекты, состоящие из материи и находящиеся в пространстве и времени; абстрактных объектов, если они и существуют, то почему-то не в физической вселенной. [6]

Обратите внимание на повторение слова «также» выше. Философия часто  – это  об эмпирическом знании случайных, описательных и физических фактов; просто они в основном находятся в центре внимания науки. И обратите внимание на повторение скобок «если они существуют»; некоторые философы отрицали существование априорных знаний; [7] необходимых истин; [8] нормативных истин; [9] и абстрактных объектов. [10]

Этот подход к противопоставлению философии и науки подтверждается рассмотрением традиционного определения области философии. Философия часто считается состоящей из трех основных подобластей: метафизика (природа, структура и содержание реальности), эпистемология (природа и объем знаний и доказательств) и этика (хорошее, плохое, правильно и неправильно), вообще говоря. [11]

Если это так, то это очень хорошо согласуется с приведенным выше описанием рационализма.Метафизика в основном касается необходимых истин и абстрактных объектов. [12] Эпистемология посвящена спорным нормативным и оценочным вопросам о том, во что мы должны верить: во что мы обоснованно верим, что мы знаем и лучше ли знание истинных убеждений? [13] И этика явно нормативна: она касается оценочных вопросов о добре и зле, правильном и неправильном. [14]

И если есть какое-то знание или обоснованное мнение по этим вопросам, это априори ; нет нужды проводить научные опыты в лабораториях, да и непонятно, что это могут быть за эксперименты.

2. Новая перспектива: натурализм

Слово «натурализм» используется в философии по-разному: здесь мы обращаемся к тому, что можно назвать «метафилософским» натурализмом. [15] Это означает, что эта теория представляет собой натурализм о самой философии , а не просто о каком-то философском вопросе или теме: это философский взгляд на саму философию.

Слово «натурализм» также дает нам представление о том, что говорит теория: она утверждает, что между философией и естественными и социальными науками существует тесная связь.Это может означать, например, что научные наблюдения, например, из нейробиологии или космологии, имеют отношение к традиционным философским проблемам.

Большинство философов согласны с тем, что наука может многое сказать о философских вопросах, а некоторые даже утверждают, что философия должна быть в значительной степени заменена эмпирической наукой: например, возможно, мы должны просто верить всему и только тому, о чем говорят нам наши лучшие научные теории. реальность, и если они ничего не говорят о какой-то традиционной философской заботе, то и мы ничего не скажем об этом. [16] Такой взгляд также можно назвать «натурализмом».

Если мы примем что-то вроде натурализма в любом из этих определений, тогда будет труднее дать определение философии, просто противопоставив ее науке. Но в приведенном выше маркированном списке, если мы просто заменим каждое вхождение философии «также о» на «традиционно, «философия» была на больше о », мы получим то, с чем согласятся почти все философы. в том числе натуралистов.

Натуралисты считают, что мы должны использовать науку для исследования традиционно философских вопросов, но большинство согласится с тем, что их позиция на сцене относительно новая. [17] Они признают, что философы традиционно понимали свой предмет как преследуемый в первую очередь с помощью интеллекта, концептуального исследования, логики и интуиции.

3. Заключение

Типы тем, изучаемых на уроках философии, в общем можно определить, сопоставив их с темами и методами естественных и социальных наук.

Являются ли философские вопросы в конечном счете подходящими для априорного  исследования, или вместо этого их более уместно считать объектами научного наблюдения? Понимание того, как рационалисты и натуралисты отвечают на этот вопрос, и сравнение их взглядов и методов в обосновании их ответов, может помочь нам понять и развить нашу собственную философскую философию.

Примечания

[1] Подробнее о том, как определить и охарактеризовать философию, см. в разделе Что такое философия? Томас Меткалф.

[2] Слово «рационализм» используется по-разному, не только в философии. Но этот ярлык поражает меня больше всего; «интуитивизм» будет означать более сильное утверждение; «ненатурализм» также предполагает более сильные утверждения и по своей сути не очень информативен; и «априоризм» сбил бы с толку. Помимо этого, некоторые рационалисты влиятельно утверждали, что нерационалистическая философия обречена на провал (BonJour 1998: ch. 1; Bealer 1996; Huemer 2017). Если для этого вывода можно привести хотя бы минимально убедительные доводы, то это еще одна причина предположить, что философия сама по себе фундаментально априорна в важном смысле.Мы можем утверждать этот вывод, не заходя так далеко, чтобы сказать, что нужно принять истину рационализма, чтобы приобрести философское знание.

[3]  Это не означает, что мы можем знать что-то априорно вообще без каких-либо наблюдений; нам, возможно, придется использовать наши глаза, чтобы узнать, как выглядят различные цвета. Но некоторые философы говорят, что когда у нас есть, например, понятия красного и зеленого, мы можем узнать , просто подумав , что ничто не может быть полностью красным и полностью зеленым одновременно (ср.BonJour 1998: 2). Вы узнаете это, просто подумав  об этом; или просто потому, что когда вы рассматриваете идею чего-то всего красного и всего зеленого, это кажется невозможным; или просто потому, что вы даже не можете представить себе  такой предмет. Обратите внимание, что, строго говоря, априорное обучение может и не требовать «мышления». Например, если я вижу где-то написанное «1=1», я сразу же понимаю, что уравнение верно, и мне не нужно много думать об этом.Но объяснение «просто подумав об этом» обычно точно соответствует априорным знаниям.

[4] Подробнее об этом различии см. в статье Томаса Меткалфа «Эпистемология или теория познания».

[5] Для объяснения различия между случайными и необходимыми истинами см. «Возможность и необходимость: введение в модальность» Андре Лео Русавука.

[6] См. Платон 1997, бкс. V-VII.

[7] Куайн 1961: 43.

[8] Куайн 1969: §§ 1-4.

[9] См. Ридж 2013.

[10] См. Лу 2006: гл. 2; Армстронг 2002.

[11] Подробнее об этой таксономии и других примерах см. в разделе Что такое философия? Томас Меткалф.

[12] Лук 2006.

[13] BonJour 2002: гл. 10; Хьюмер 2002; но сравните Kornblith 2002 и Goldman 1986.

[14] См. Хьюмер 2005: гл.4; Ридж 2013.

[15] Куайн 1969; Голдман 1986; Корнблит 2002; ср. Папино 2013.

[16] См. напр. Папино 2013.

[17] Папино 2013.

Каталожные номера

Армстронг, Д. М. 2002.  Материалистическая теория разума . Лондон и Нью-Йорк: Рутледж.

Билер, Джордж. 1996. «О возможности философского знания», Philosophical Perspectives 10: 1-34.

Бонжур, Лоуренс.1998. В защиту чистого разума: рационалистический подход к априорному обоснованию . Кембридж, Великобритания и Нью-Йорк: Издательство Кембриджского университета.

Бонжур, Лоуренс. 2002.  Эпистемология: классические проблемы и современные ответы . Лэнхэм, Мэриленд: Роумэни и Литтлфилд.

Голдман, Элвин. 1986.  Эпистемология и познание . Кембридж, Массачусетс: Издательство Гарвардского университета.

Хьюмер, Майкл (ред.). 2002.  Эпистемология: современные чтения .Лондон и Нью-Йорк: Рутледж.

Хьюмер, Майкл. 2005.  Этический интуитивизм . Нью-Йорк: Пэлгрейв Макмиллан.

Хьюмер, Майкл. 2017. «Чистых эмпирических рассуждений не существует», Философия и феноменологические исследования 95 (3): 592-613.

Корнлибт, Хилари. 2002.  Знание и его место в природе . Оксфорд: Издательство Оксфордского университета.

Лу, Майкл. 2006. Метафизика: современное введение , 3 rd  ed.Нью-Йорк и Лондон: Рутледж.

Папино, Дэвид. 2013. «Натурализм». В EN Zalta (ed.), The Stanford Encyclopedia of Philosophy, издание Fall 2013. URL = http://plato.stanford.edu/archives/fall2013/entries/naturalism/.

Платон. 1997. «Республика». тр. GMA Grube, Rev. Tr. CDC Рив. В книге Джона М. Купера (ред.), Платон: Полное собрание сочинений . Индианаполис и Кембридж, Великобритания: Hackett, стр. 971-1223.

Куайн, WVO 1961. «Две догмы эмпиризма». В W.В. О. Куайн, С логической точки зрения , 2 и изд. Кембридж, Массачусетс: Издательство Гарвардского университета, стр. 20–46.

Куайн, WVO 1969. «Натурализация эпистемологии». В В. В. О. Куайн, Онтологическая относительность и другие очерки . Нью-Йорк: издательство Колумбийского университета, стр. 69-90.

Ридж, Майкл. 2013. «Моральный нон-натурализм». В EN Zalta (ed.), The Stanford Encyclopedia of Philosophy, издание Fall 2013. URL = http://plato.stanford.edu/archives/fall2013/entries/moral-non-naturalism/.

Связанные эссе

Что такое философия? Томас Меткалф

Эпистемология, или теория познания Томаса Меткалфа

Возможность и необходимость: введение в модальность Андре Лео Русавук

Этический реализм или моральный реализм Томаса Меткалфа

История статьи

Первоначально это эссе было опубликовано 23 февраля 2018 г. Значительно обновленная версия была опубликована 08.10.2021.

Об авторе

Том Меткалф — адъюнкт-профессор Колледжа Спринг-Хилл в Мобиле, Алабама.Он получил степень доктора философии в Колорадском университете в Боулдере. Он специализируется на этике, метаэтике, эпистемологии и философии религии. У Тома есть две кошки, которых зовут Геспер и Фосфорус. Веб-сайт: http://shc.academia.edu/ThomasMetcalf

Подпишитесь на 1000-Word Philosophy в Facebook и Twitter и подпишитесь, чтобы получать уведомления о новых эссе по электронной почте в нижней части 1000WordPhilosophy.com

Нравится:

Нравится Загрузка…

Родственные

Философская смещение является единственным предвзятом, что наука не может избежать

, # 1, 2, *, # 1, # , *

Fredrik Andersen

1 NMBU Центр прикладной философии науки, Школа экономики и бизнеса, Норвежский университет естественных наук, Аас, Норвегия

Øst Wefold, факультет здравоохранения и здравоохранения 2 University College, Halden, Norway

Rani Lill Anjum

1 NMBU Центр прикладной философии науки, Школа экономики и бизнеса, Норвежский университет наук о жизни, Аас, Норвегия

Elena Rocca

1 NMBU Center для прикладной философии науки, Школа экономики и бизнеса, Норвежский университет наук о жизни, Аас, Норвегия

1 Центр прикладной философии NMBU наук, Школа экономики и бизнеса, Норвежский университет наук о жизни, Аас, Норвегия

2 Факультет здравоохранения и социального обеспечения, Университетский колледж Остфолд, Халден, Норвегия

# Внесли равные взносы.

Эти авторы внесли одинаковый вклад в эту работу.

Поступила в редакцию 28 февраля 2019 г .; Принято 5 марта 2019 г.

Эта статья распространяется в соответствии с условиями лицензии Creative Commons Attribution License, которая разрешает неограниченное использование и распространение при условии указания автора и источника. Эта статья цитируется в других статьях PMC.

Abstract

Ученые стремятся устранить все формы предвзятости в своих исследованиях. Однако все ученые при проведении исследований также делают предположения неэмпирического характера по таким темам, как причинность, детерминизм и редукционизм.Здесь мы утверждаем, что, поскольку этих «философских предубеждений» нельзя избежать, они должны быть подвергнуты критическому обсуждению учеными и философами науки.

Ученые стремятся избегать любых предубеждений, потому что они угрожают научным идеалам, таким как объективность, прозрачность и рациональность. Научное сообщество приложило значительные усилия для выявления, объяснения и критического изучения различных типов предубеждений (Sackett, 1979; Ioannidis, 2005; Ioannidis, 2018; Macleod et al., 2015). Одним из примеров этого является каталог всех предубеждений, влияющих на медицинские доказательства, составленный Центром доказательной медицины Оксфордского университета (catalogueofbias.орг). Такое осознание обычно рассматривается как решающий шаг к тому, чтобы сделать науку объективной, прозрачной и свободной от предвзятости.

Однако из этого правила есть одно исключение, которое мы называем «философским уклоном». Это b asic i имплицитные a предположения в s науке о том, как устроен мир (онтология), что мы можем знать о нем (эпистемология) или о том, как следует заниматься наукой (нормы). Как мы увидим, философские предубеждения влияют, оправдывают и делают возможной научную практику: короче говоря, они являются неотъемлемой частью науки.

Основные философские предположения считаются предубеждениями, потому что они искажают развитие гипотез, планирование экспериментов, оценку доказательств и интерпретацию результатов в определенных направлениях. В нашем собственном исследовании мы рассматриваем предубеждения, связанные с онтологическими, эпистемологическими и нормативными предположениями о причинности, вероятности и сложности. Приведем пример, связанный с причинностью: при выборе научного метода для установления причинно-следственной связи между каким-либо заболеванием и вирусом нужно сначала иметь представление о том, что такое причинно-следственная связь.Это часть науки, которая не может быть обнаружена эмпирически, но остается неявно предполагаемой в научной методологии и практике.

Примеры философских предубеждений

Занятие наукой без основных философских допущений невозможно. Но все ли философские предположения предвзяты? Нет. Иногда эти предположения сознательно и явно выбираются учеными и используются в качестве вспомогательных предпосылок для теоретических целей. Например, можно принять такое философское допущение, как детерминизм, чтобы заставить работать определенную модель.Детерминизм — это предположение о том, что при заданном наборе начальных условий возможен только один исход. Например, мы могли бы построить модель роста населения, которая предполагает, что рост полностью определяется начальной плотностью населения: поэтому любые отклонения от предсказаний этой модели могут рассматриваться как свидетельство того, что факторы, отличные от начальных условий, оказывают влияние на прирост населения (Higgins et al., 1997). Таким образом, даже если кто-то не верит, что детерминизм или какое-либо другое философское допущение верно во всех ситуациях, такое допущение все же может служить цели.

Когда философские предпосылки выбираются явно и преднамеренно таким образом, мы не называем их «предвзятостью». Однако в большинстве случаев ученые остаются в неведении об этих предположениях и о том, как они влияют на исследования. Когда философская предпосылка имплицитно принимается в наших теориях и методах, она становится философским уклоном. Как это влияет на науки о жизни?

Философские предубеждения обычно приобретаются в результате научного образования, профессиональной практики или других дисциплинарных традиций, определяющих научную парадигму.Вот почему ученые с разным опытом могут придерживаться разных философских предубеждений. Биология, например, занимается как сущностями, так и процессами (Николсон и Дюпре, 2018). Стандартное онтологическое предположение состоит в том, что сущности (такие как белки) более фундаментальны, чем процессы, и что процессы создаются взаимодействующими сущностями. Молекулярные биологи традиционно принимают это за позицию по умолчанию. Способность объектов, таких как белки, взаимодействовать друг с другом определяется их химической структурой, поэтому чтобы понять процессы (например, взаимодействие между белками), нам необходимо детально изучить сами объекты.

Заниматься наукой без фундаментальных философских допущений невозможно. Но все ли философские предположения предвзяты?

Однако некоторые ученые придерживаются мнения, что процессы более фундаментальны, чем сущности (Guttinger, 2018). С этой точки зрения объекты понимаются как результат процессов, которые стабильны в течение некоторого промежутка времени, и лучший способ понять поведение объекта — это изучить отношения, которые он имеет с другими объектами, а не его внутреннюю структуру.Экологи склонны придерживаться этой точки зрения, думая о системах, в которых свойства особей и видов определяются их отношениями друг с другом и с окружающей средой.

Напряжение между этими двумя онтологическими позициями не является чисто философским или абстрактным моментом, оно может иметь практические последствия. Экологи и молекулярные биологи, например, имели разные взгляды на ГМ-культуры в ранних дебатах об их безопасности: экологи сосредоточились на непредсказуемости экологических последствий, вызванных ГМ-культурами, и не имели твердого мнения о сходствах и различиях между ГМ-культурами и обычными культурами.Молекулярные биологи, с другой стороны, подчеркивали фундаментальную эквивалентность между ГМ-культурами и обычными культурами, игнорируя при этом вопросы, связанные с предсказуемостью воздействия окружающей среды (Kvakkestad et al., 2007). Двое из настоящих авторов (ER и FA) изучили подобное столкновение философских предубеждений в дебатах о безопасности сложенных ГМ-растений (то есть растений, в которых к ГМ-растениям применяются обычные методы селекции; Rocca and Andersen, 2017). Одна школа мысли рассматривала новое растение как обычный гибрид и утверждала, что в большинстве случаев можно сделать вывод о безопасности нового растения, зная безопасность его родительских ГМ-растений.Это означает думать о сложности как о различных комбинациях неизменных частей. Другая школа, однако, утверждала, что нельзя вывести безопасность нового растения из безопасности родительских ГМ-растений. Здесь сложность понимается как эмерджентная материя, когда части теряют свои свойства и идентичность в процессе взаимодействия.

Крайне важно, чтобы лица, принимающие решения (например, правительства и регулирующие органы), знали об этих неэмпирических аспектах науки при введении законов и правил в спорных областях.

Философские дебаты в науке и медицине

Интересуют ли обычно ученых философские предубеждения? В книге «Структура научных революций» Томас Кун представил идею парадигм и сдвигов парадигм в науке. В рамках научной парадигмы среди исследователей существует общий консенсус в отношении основных теорий, центральных концепций, соответствующих исследовательских вопросов, стандартных исследовательских процедур и основных механизмов. Кун назвал эту фазу «нормальной наукой» и утверждал, что роль ученого состоит в том, чтобы заполнить пробелы в наших знаниях в рамках парадигмы.Поэтому во времена нормальной науки нет особой необходимости или интереса к философским дискуссиям об основах предмета. Однако, по словам Куна, когда ученые начинают вступать в философские дебаты по своему предмету, может произойти неизбежный сдвиг парадигмы (Kuhn, 1962). Самым известным примером смены парадигмы, вероятно, является появление квантовой теории в физике, которая бросила вызов основным предположениям о природе причинности, времени, пространства и детерминизма. Философские дебаты между Эйнштейном, Бором и другими сыграли центральную роль в развитии квантовой теории.

Обычно осознание — это первый шаг к преодолению той или иной формы предубеждений. Однако это не работает в случае философских предубеждений.

Текущие философские дебаты в медицине по ряду тем, таких как подходы к обоснованию медицинских решений, модели понимания здоровья и болезни и научные нормы для сбора медицинских знаний (Greenhalgh et al., 2014; Loughlin et al., 2018). ; Anjum and Mumford, 2018) — может свидетельствовать о парадигматическом кризисе.Одна из дискуссий касается биомедицинской модели здоровья и болезни, которая на протяжении многих десятилетий была доминирующей точкой зрения в медицине. Критики этой модели утверждали, что она носит редукционистский характер, а это означает, что медицинские причины и медицинские объяснения ограничиваются физическим уровнем, игнорируя, таким образом, причинное влияние психологических, социальных и других факторов более высокого уровня на биологию человека (Engel, 1977). ).

Еще один философский спор в медицине касается рандомизированных контролируемых испытаний (РКИ) и их предполагаемого статуса золотого стандарта для установления причинно-следственной связи.В РКИ вмешательство считается причинно-следственным, если исходы для тестовой группы (группы, получающей вмешательство) и исходы для контрольной группы отличаются статистически значимым образом. Согласно нормам доказательной медицины, результаты РКИ должны определять клинические решения в отношении отдельных пациентов (Howick, 2011). Однако это сразу же приводит к противоречию между точки зрения общественного здравоохранения, когда медицинские рекомендации даются на уровне населения, и клинической точки зрения, когда медицинские рекомендации даются отдельным пациентам.Можно утверждать, что лечение пациента на основе того, что лучше всего работает для группы, является примером экологической ошибки; то есть вывод от группы к индивидууму. Однако этот вывод верен при философском предположении, называемом частотностью, согласно которому индивидуальные склонности выводятся из статистических частот. Таким образом, противоречия в медицинском мышлении и практике могут иметь своим источником онтологические, эпистемологические и нормативные предубеждения.

Должна ли наука стремиться к преодолению философских предубеждений?

Обычно осознание — это первый шаг к преодолению той или иной формы предубеждений.Однако это не работает в случае философских предубеждений. Мы видели, что базовые предположения являются фундаментальными предпосылками науки. Они представляют собой линзу, через которую мы видим новую информацию. Таким образом, даже когда эти предположения объясняются и оспариваются, все, что мы можем сделать, это заменить их альтернативными предубеждениями. Отрицая, например, дуализм, редукционизм или детерминизм, все же приходится принимать альтернативу, такую ​​как холизм, эмерджентность или индетерминизм. Почему ученые должны утруждать себя этим процессом?

Во-первых, объяснение философских предубеждений полезно, поскольку оно выявляет конкурирующие точки зрения (Douglas, 2000).Это очень важно для научного прогресса. Более того, это также мешает науке стать догматическим предприятием. Например, опасность для здоровья от воздействия сложных химических смесей, таких как нефть, традиционно рассчитывалась путем группирования ее компонентов во фракции со сходными химическими свойствами и, следовательно, со сходной внутренней токсичностью и биодоступностью. Каждой фракции назначается «эталонная доза», которая представляет собой максимальную дозу, считающуюся безопасной (на основе лабораторных экспериментов и краткосрочного мониторинга после предыдущих разливов нефти), а затем используется математическая формула для объединения эталонных доз для каждой фракции и прогнозирования опасность для здоровья от смеси (Vorhees and Butler, 1999).

Однако такой подход к расчету опасностей для здоровья в основном представляет собой форму редукционизма (Hohwy and Kallestrup, 2008), поскольку он основан на разбиении химической смеси на более мелкие части, анализе этих частей по отдельности, а затем их повторном объединении. Этот подход долгое время считался наиболее надежным с научной точки зрения, но в последнее время предположение о том, что наиболее редукционистские методологии также являются наиболее надежными с научной точки зрения, было поставлено под сомнение (Peterson et al., 2003). Конкурирующее предположение состоит в том, что на уровне целого возникают новые опасности, которые нельзя обнаружить, изучая его части: это означает, что взаимодействия между частями могут привести к изменениям внутри самих частей, а также к изменениям целого (Анжум и Мамфорд). , 2017). Этот последний подход, основанный на философских предположениях, отличных от тех, которые лежат в основе традиционного подхода, привел к форме прогнозирования опасностей, называемой токсикологией на основе экосистем (Peterson et al., 2003).

Во-вторых, философские предубеждения могут влиять на оценку научных результатов, особенно когда эти предубеждения носят эпистемологический характер.Учитывая те же данные, некоторые ученые могли бы считать надежность или внутреннюю достоверность наиболее важным эпистемологическим качеством. Как правило, этим ученым требуются доказательства из РКИ, в которых строго контролируются искажающие факторы, чтобы установить причинно-следственную связь, и они склонны скептически относиться к эпидемиологическим данным (Allmers et al., 2009). Другие ученые могут предпочесть иметь сходящиеся данные более чем одного типа методов, такие как сочетание эпидемиологических данных, зависимость доза-реакция и правдоподобные механизмы (Osimani and Mignini, 2015).И тем не менее, другие ученые могут подчеркивать внешнюю валидность, когда для установления причинно-следственной связи достаточно данных из репрезентативной выборки соответствующих случаев, а также доказательств причинного механизма (Анжум и Рокка, 2018; Хикс, 2015; Эдвардс, 2018). Ученые, поддерживающие любую из этих точек зрения, в идеале должны быть в состоянии аргументировать, почему их эпистемологические предубеждения следует считать превосходящими. Осознание предвзятости является необходимой предпосылкой для любого такого аргумента.

Нам нужно поговорить о науке и философии

Что можно сделать для облегчения и поощрения дискуссий о философских предубеждениях в науке? Признание философских предубеждений — хорошая отправная точка, но ответственность за это нельзя возлагать на отдельных ученых.Вместо этого нам нужно развивать в научном сообществе культуру критического обсуждения концептуальных и метаэмпирических вопросов: это должно включать университеты, исследовательские институты и журналы. Философы науки должны внести свой вклад в этот процесс, работая над привлечением студентов и исследователей к дискуссиям о философских основах научных норм, методов и практик.

В нашем собственном институте, Центре прикладной философии науки NMBU в Норвегии, мы обнаружили, что студенты и исследователи проявляют интерес к обсуждению этих вопросов, как только они о них узнают.Норвежская система высшего образования имеет давнюю традицию обязательного обучения философии науки для магистров и аспирантов, а польские университеты славятся тщательной научной подготовкой студентов, изучающих философию наук. Эти инициативы указывают направление, которое мы хотим видеть: философски информированные ученые и научно информированные философы науки, которые готовы обсуждать друг с другом темы, имеющие большое значение для обоих.

Благодарности

Мы благодарим Мари Линдквист и Ральфа Эдвардса за обсуждение и поддержку наших идей, а также Джеффри Аронсона за подробные отзывы о том, как улучшить рукопись.

Биографии

• 

Фредрик Андерсен работает в Центре прикладной философии науки NMBU, Школе экономики и бизнеса, Норвежском университете наук о жизни, Аас, Норвегия, и на факультете здравоохранения и социального обеспечения, Университетский колледж Остфолд. , Халден, Норвегия

• 

Рани Лилл Анжум работает в Центре прикладной философии науки NMBU, Школа экономики и бизнеса, Норвежский университет наук о жизни, Аас, Норвегия

• 

Елена Рокка в Центре прикладной философии науки NMBU, Школа экономики и бизнеса, Норвежский университет наук о жизни, Аас, Норвегия

Заявление о финансировании

работа для публикации.

Конкурирующие интересы

Конкурирующие интересы не заявлены.

Информация о финансировании

Этот документ был поддержан следующим грантом:

Ссылки

  • Allmers H, Skudlik C, John SM. Использование ацетаминофена: риск развития астмы? Текущие отчеты об аллергии и астме. 2009; 9: 164–167. doi: 10.1007/s11882-009-0024-3. [PubMed] [CrossRef] [Google Scholar]
  • Анджум Р.Л., Мамфорд С. Возникновение и исчезновение. В: Паолетти М., Орилиа Ф., редакторы.Философские и научные взгляды на нисходящую причинность. Рутледж; 2017. С. 92–109. [CrossRef] [Google Scholar]
  • Анджум Р.Л., Мамфорд С. Причинность в науке и методы научных открытий. Оксфорд: Издательство Оксфордского университета; 2018. [CrossRef] [Google Scholar]
  • Анджум Р.Л., Рокка Э. От идеального к реальному риску: философия причинно-следственной связи встречается с анализом риска. Анализ риска. 2018; 39: 729–740. doi: 10.1111/risa.13187. [PubMed] [CrossRef] [Google Scholar]
  • Дуглас Х.Индуктивный риск и ценности в науке. Философия науки. 2000; 67: 559–579. дои: 10.1086/392855. [CrossRef] [Google Scholar]
  • Edwards IR. Жизнь со сложностью и большими данными. [22 января 2019 г.]; Uppsala Reports. 2018 https://view.publitas.com/uppsala-monitoring-centre/uppsala-reports-78/page/28-29
  • Engel GL. Потребность в новой медицинской модели: вызов для биомедицины. Наука. 1977; 196: 129–136. doi: 10.1126/science.847460. [PubMed] [CrossRef] [Google Scholar]
  • Greenhalgh T, Howick J, Maskrey N, Группа Ренессанс доказательной медицины Доказательная медицина: кризисное движение? БМЖ.2014;348:g3725. doi: 10.1136/bmj.g3725. [Бесплатная статья PMC] [PubMed] [CrossRef] [Google Scholar]
  • Guttinger S. Онтология процессов для молекулярной биологии. В: Николсон Д., Дюпре Дж., редакторы. Все течет. На пути к процессуальной философии биологии. Оксфорд: Издательство Оксфордского университета; 2018. С. 303–320. [Google Scholar]
  • Хикс DJ. Эпистемологическая глубина спора о ГМ-культурах. Исследования по истории и философии науки Часть C: Исследования по истории и философии биологических и биомедицинских наук.2015; 50:1–12. doi: 10.1016/j.shpsc.2015.02.002. [PubMed] [CrossRef] [Google Scholar]
  • Хиггинс К., Алан Х., Джейкоб Н.С., Луи В.Б. Стохастическая динамика и детерминированные скелеты: поведение популяции краба Дандженесса. Наука. 1997; 276:1431–1435. doi: 10.1126/science.276.5317.1431. [CrossRef] [Google Scholar]
  • Хохви Дж., Каллеструп Дж. Сокращение. Новые очерки редукции, объяснения и причинности. Оксфорд: Издательство Оксфордского университета; 2008. [CrossRef] [Google Scholar]
  • Howick J.Философия доказательной медицины. Уайли-Блэквелл; 2011. [CrossRef] [Google Scholar]
  • Ioannidis JP. Почему большинство опубликованных результатов исследований являются ложными. ПЛОС Медицина. 2005;2:e124. doi: 10.1371/journal.pmed.0020124. [Бесплатная статья PMC] [PubMed] [CrossRef] [Google Scholar]
  • Ioannidis JP. Мета-исследование: почему исследование исследований имеет значение. ПЛОС Биология. 2018;16:e2005468. doi: 10.1371/journal.pbio.2005468. [Бесплатная статья PMC] [PubMed] [CrossRef] [Google Scholar]
  • Kuhn T.Структура научных революций. Чикаго: Издательство Чикагского университета; 1962. [Google Scholar]
  • Кваккестад В., Гиллунд Ф., Кьолберг К.А., Ватн А. Взгляд ученых на преднамеренное использование ГМ-культур. Экологические ценности. 2007; 16:79–104. doi: 10.3197/096327107780160373. [CrossRef] [Google Scholar]
  • Лафлин М., Меркури М., Парван А., Коупленд С.М., Тонелли М., Бутоу С. Лечение реальных людей: наука и человечество. Журнал оценки в клинической практике. 2018;24:919–929.doi: 10.1111/jep.13024. [PubMed] [CrossRef] [Google Scholar]
  • Маклауд М.Р., Лоусон Маклин А., Кириакопулу А., Сергиу С., де Вильде А., Шерратт Н., Херст Т., Хемблейд Р., Бахор З., Нуньес-Фонсека С., Потлуру А., Томсон А., Багинскайте Дж., Иган К., Вестеринен Х., Карри Г.Л., Чурилов Л., Хауэллс Д.В., Сена Э.С. Риск предвзятости в отчетах об исследованиях in vivo: направление для улучшения. ПЛОС Биология. 2015;13:e1002301. doi: 10.1371/journal.pbio.1002301. [Бесплатная статья PMC] [PubMed] [CrossRef] [Google Scholar]
  • Nicholson D, Dupré J.Все течет. На пути к процессуальной философии биологии. Оксфорд: Издательство Оксфордского университета; 2018. [CrossRef] [Google Scholar]
  • Osimani B, Mignini F. Причинно-следственная оценка медикаментозного лечения: почему стандарты доказательности не должны быть одинаковыми для пользы и вреда? Безопасность лекарств. 2015; 38:1–11. doi: 10.1007/s40264-014-0249-5. [PubMed] [CrossRef] [Google Scholar]
  • Peterson CH, Rice SD, Short JW, Esler D, Bodkin JL, Ballachey BE, Irons DB. Долгосрочная реакция экосистем на разлив нефти Exxon Valdez.Наука. 2003; 302:2082–2086. doi: 10.1126/science.1084282. [PubMed] [CrossRef] [Google Scholar]
  • Рокка Э., Андерсен Ф. Как предположения о биологическом фоне влияют на научную оценку риска штабелированных генетически модифицированных растений: анализ исследовательских гипотез и аргументаций. Науки о жизни, общество и политика. 2017;13:11. doi: 10.1186/s40504-017-0057-7. [Бесплатная статья PMC] [PubMed] [CrossRef] [Google Scholar]
  • Sackett DL. Предвзятость в аналитических исследованиях. Журнал хронических болезней.1979; 32: 51–63. doi: 10.1016/0021-9681(79)

    -2. [PubMed] [CrossRef] [Google Scholar]
  • Vorhees DJ, Butler CL. Расчет уровней скрининга на основе риска для здоровья человека (RBSL) для нефти. Лекарственная и химическая токсикология. 1999; 22: 293–310. doi: 10.3109/0148054990

    37. [PubMed] [CrossRef] [Google Scholar]

Философия научных экспериментов: обзор | Автоматизированное экспериментирование

Рассматривая специфические особенности экспериментов в рамках общей научной практики, можно выделить одну особенность.Для проведения экспериментов, крупномасштабных или мелкомасштабных, экспериментаторам приходится активно вмешиваться в материальный мир; кроме того, при этом они производят всевозможных новых предметов, веществ, явлений и процессов. Точнее, экспериментирование предполагает материальную реализацию экспериментальной системы (то есть объекта (объектов) изучения, аппарата и их взаимодействия), а также активное вмешательство в среду этой системы.В этом отношении эксперимент контрастирует с теорией, даже если теоретическая работа всегда сопровождается материальными действиями (такими, как набор или запись математической формулы). Следовательно, центральным вопросом философии эксперимента является вопрос о природе экспериментального вмешательства и производства и их философских последствиях. Правда, время от времени ученые придумывают и обсуждают так называемые мысленные эксперименты [19]. Однако такие «эксперименты», в которых отсутствует важнейший аспект вмешательства и производства, лучше понимать не как эксперименты вообще, а как определенные типы теоретических аргументов, которые могут быть или не быть материально реализуемыми в экспериментальной практике. .

Понятно, что не всякое вмешательство в материальный мир считается научным экспериментом. В целом можно сказать, что успешные эксперименты требуют, по крайней мере, определенной стабильности и воспроизводимости, и выполнение этого требования предполагает определенный контроль над экспериментальной системой и ее окружением, а также определенную дисциплину экспериментаторов и других людей. участвует в реализации эксперимента.

Экспериментаторы используют различные стратегии для проведения стабильных и воспроизводимых экспериментов (см., например,г., [20, 21] и [6]). Одна из таких стратегий — попытаться реализовать «чистые случаи» экспериментальных эффектов. Например, в некоторых ранних электромагнитных экспериментах, проведенных в 1820-х годах, Андре Ампер исследовал взаимодействие между электрическим током и свободно подвешенной магнитной стрелкой [22]. Он систематически варьировал ряд факторов своей экспериментальной системы и исследовал, имеют ли они значение, т. е. оказывают ли они дестабилизирующее влияние на экспериментальный процесс.

Кроме того, реализация стабильной объектно-аппаратной системы требует знания и контроля (фактических и потенциальных) взаимодействий между этой системой и ее окружением. В зависимости от цели и плана эксперимента конкретные взаимодействия могут быть 90 665 необходимыми, 90 666 (и, следовательно, необходимыми), 90 665 разрешенными, 90 666 (но неуместными), или 90 665 запрещенными, 90 666 (потому что мешают). Таким образом, в своих экспериментах по электромагнетизму Ампер предвидел потенциальное возмущение, вызванное магнетизмом Земли.В ответ он спланировал свой эксперимент таким образом, чтобы земной магнетизм представлял собой разрешенное, а не запрещенное взаимодействие.

Еще один аспект экспериментальной стабильности подразумевается понятием воспроизводимости [9]. Успешное выполнение эксперимента первоначальным экспериментатором — это достижение, которое может зависеть от определенных идиосинкразических аспектов локальной ситуации. Тем не менее, чисто локальный эксперимент, который нельзя провести в других экспериментальных контекстах, в конце концов окажется непродуктивным для науки.Однако, поскольку выполнение эксперимента представляет собой сложный процесс, никакое повторение не будет строго идентичным исходному эксперименту, и многие повторения могут отличаться в нескольких отношениях. По этой причине нам нужно указать , какие мы берем или требуем воспроизводимости (например, конкретный аспект экспериментального процесса или определенное среднее значение для разных прогонов). Кроме того, существует вопрос о , кто должен быть в состоянии воспроизвести эксперимент (например, первоначальный экспериментатор, современные ученые или даже любой ученый или человек).Изучение этих вопросов приводит к различным типам и диапазонам экспериментальной воспроизводимости, которые, как можно наблюдать, играют различную роль в экспериментальной практике.

Лабораторные эксперименты в физике, химии и молекулярной биологии часто позволяют контролировать исследуемые объекты до такой степени, что соответствующие объекты в последовательных экспериментах могут быть приняты в идентичных состояниях. Следовательно, статистические методы используются в первую очередь для дальнейшего анализа или обработки данных (см., например, статистический подход Деборы Мэйо [23]).Напротив, в полевой биологии, медицине, психологии и социальных науках такой строгий экспериментальный контроль часто неосуществим. Чтобы компенсировать это, статистические методы в этих областях используются непосредственно для построения групп подопытных, которые предположительно обладают одинаковыми средними характеристиками. Только после построения таких групп можно приступать к исследованию гипотез об объектах исследования. Это противопоставление можно сформулировать иначе, сказав, что в первой группе наук статистические соображения в основном касаются связи экспериментальных данных с теоретическими гипотезами, тогда как во второй группе статистика часто играет роль уже на стадии получение фактических индивидуальных данных.

Вмешательство и производственный аспект научных экспериментов имеет значение для нескольких философских вопросов. Общий урок, уже извлеченный Башляром, выглядит следующим образом: интервенционный и производственный характер экспериментирования влечет за собой то, что сами реальные объекты и явления, по крайней мере частично, материализуются посредством человеческого вмешательства. Следовательно, не только знание экспериментальных объектов и явлений, но и их фактическое существование и возникновение оказываются зависимыми от конкретных продуктивных вмешательств экспериментаторов.Этот факт порождает ряд важных философских вопросов. Если экспериментальные объекты и явления должны реализовываться при активном вмешательстве человека, имеет ли смысл все же говорить о «естественной» природе или речь идет лишь об искусственно созданных лабораторных мирах? Если не желать утвердиться в развернутом конструктивизме, согласно которому экспериментальные объекты и явления есть не что иное, как искусственные, человеческие творения, то необходимо разработать более дифференцированную категоризацию действительности.В этом духе различные авторы (например, [20, 9]) утверждали, что надлежащая интерпретация экспериментальной науки нуждается в некоторых видах диспозиционных понятий, таких как силы, потенциальные возможности или тенденции. Эти независимые от человека предрасположенности должны были затем лечь в основу и сделать возможным конструирование человеком определенных экспериментальных процессов.

Еще один важный вопрос заключается в том, могут ли ученые на основе искусственного экспериментального вмешательства приобрести знания независимой от человека природы.Некоторые философы утверждают, что, по крайней мере, в ряде важных с философской точки зрения случаев такие «обратные выводы» из искусственных лабораторных экспериментов к их естественным аналогам могут быть оправданы. Другой подход признает сконструированный характер большей части экспериментальной науки, но подчеркивает тот факт, что ее результаты приобретают определенную устойчивость и автономию по отношению как к контексту, в котором они были реализованы в первую очередь, так и к более позднему развитию. В этом ключе Дэвис Бэрд [24] предлагает описание «объективного знания о вещах», знания, заключенного в материальных вещах, таких как материальная модель двойной спирали Уотсона и Крика или паровой двигатель Индикатора Уатта и Саузерна.

Другой характерной особенностью экспериментальной науки является различие между работой аппарата и его теоретическим описанием. На практике часто бывает так, что экспериментальные устройства работают хорошо, даже если ученые расходятся во мнениях относительно того, как они работают. Этот факт поддерживает утверждение о том, что разнообразие и изменчивость на теоретическом уровне вполне могут сочетаться со значительной стабильностью на уровне материальной реализации экспериментов. Затем это утверждение можно использовать в философских целях, например, для подтверждения реализма сущностей [14] или референциального реализма [8].

Теоретические достоинства в науке: раскрытие реальности через теорию | Отзывы | Философские обзоры Нотр-Дама

Книга Сэмюэля Шиндлера — впечатляющее достижение: в ней представлены четыре взаимосвязанных аргумента в пользу научного реализма — один центральный и три вспомогательных — которые вместе являются новыми, интересными и заслуживающими серьезного изучения. Так что, если вас интересуют новые идеи в дебатах о научном реализме, рекомендую прочитать. Кроме того, он будет полезен тем, кто хочет получить обзор текущего состояния дебатов о реализме, потому что объяснения Шиндлера о состоянии дел ясны и точны.Как видно из его названия, все его аргументы в пользу реализма включают в себя теоретические достоинства, такие как эмпирическая точность, простота и плодотворность. Таким образом, любой, кто работает над теоретическими добродетелями или даже просто апеллирует к ним, также может извлечь пользу из этой книги, поскольку глава 1 дает хорошее их резюме. В частности, Шиндлер предлагает расширенные трактовки достоинств плодовитости (гл. 4) и не-ad hoc (гл. 5) (обсуждение которых с тех пор, к сожалению, несколько застопорилось (Leplin 1997)). Существуют также новые идеи о доказательной связи истории науки с философией науки (гл.7): какое отношение реальная деятельность ученых-историков должна иметь к теоретизированию о нормах научного мышления? Так что любой, кто интересуется этими темами — реализмом, теоретическими достоинствами (частными или вообще) или методологическим значением истории науки для ее философии — должен найти в книге Шиндлера источник новых и провокационных идей.

Чтобы объяснить его центральный вклад, мы должны сначала понять продолжающиеся дебаты, к которым обращается Шиндлер. Почему теоретические достоинства или критерии выбора теории играют важную роль в дебатах о реализме? Один из традиционных аргументов против научного реализма, аргумент недоопределенности, начинается с предпосылки, что все многочисленные конкурирующие теории могут объяснить наши наблюдения.Эти конкурирующие научные теории согласны во всех наблюдениях, но расходятся во мнениях относительно ненаблюдаемых частей мира. Следовательно, заключает антиреалист, поскольку наблюдение в конечном счете является нашим единственным источником свидетельств, мы должны воздержаться от суждений о том, какая из этих теорий верна, поскольку каждая из них одинаково хорошо подтверждается нашими свидетельствами. Короче говоря, данные недоопределяют теорию, поэтому нам следует воздерживаться от веры в то, что какой-либо конкретный из этих конкурентов верен.

Реалист возражает, отрицая, что эти несовместимые теории должны иметь одинаково хорошую поддержку.Доказательная поддержка — это больше, чем предсказания теории, согласующиеся с фактическими наблюдениями. Реалист утверждает, что при прочих равных условиях теория, которая, например, более простое лучше подтверждается, чем более сложное. Более объединяющая или последовательная теория лучше поддерживается, чем набор узких гипотез, соединенных вместе, которые объясняют те же явления, что и более объединяющая теория. Если использовать эти дополнительные достоинства, то некоторые из многочисленных теорий, согласующихся с данными, будут лучше поддерживаться, чем другие, т.е.е. наблюдения будут , а не одинаково хорошо поддерживать все гипотезы. Следовательно, заключает реалист, когда мы используем полный список теоретических достоинств, данные больше не занижают выбор теории.

Антиреалист отвечает, обращаясь к различию между эпистемическими и прагматическими причинами выбора теории. Антиреалист может признать, что ученые обычно предпочитают более простые теории более сложным, но это может быть потому, что с более простой теорией будет легче работать — чисто практическая или прагматическая причина.Короче говоря, антиреалист может считать, что последовательность и эмпирическая точность являются единственными подлинно эпистемическими, т. е. способствующими истине, добродетелями; другие просто прагматичны.

Шиндлер предлагает четыре аргумента в пользу утверждения реалистов о том, что все обычные теоретические добродетели являются эпистемическими. Его список добродетелей включает эмпирическую точность, постоянство (как внутреннее, так и внешнее), объединяющую силу, простоту и плодовитость (57) [1]. Его «центральным» аргументом в пользу реализма является «Аргумент отсутствия добродетели-совпадения» (NVC), который заключает, что «теория, которая обладает всеми .. . стандартных добродетелей, скорее всего, будет истинным» (211). Этот аргумент в решающей степени апеллирует к уравнению Эрмана (Earman, 2000), полученному из теоремы Байеса. Неформально это уравнение выражает следующую идею. Представьте, что у вас есть группа свидетелей, каждый из которых не зависит от сообщений других свидетелей: то есть вероятность того, что я сообщу о том, что конкретное событие произошло (при условии, что оно произошло)[2], не повышается и не понижается вашим сообщением о том, что это событие произошло. Более того, каждый свидетель «относительно надежен». », что означает, что они с большей вероятностью будут утверждать p в обстоятельствах, когда p верно, чем когда p ложно (т.е. доля истинных положительных результатов свидетелей выше, чем доля их ложных положительных результатов; математически относительно надежным свидетелем является тот, для которого Pr(Свидетель утверждает p | p ) > Pr(Свидетель утверждает p | ~ p )). Обратите внимание, что свидетель может быть относительно надежным, но не абсолютно надежным, то есть без того, чтобы его утверждения, вероятно, были истинными (математически абсолютно надежным свидетелем является тот, для которого Pr( p | Свидетель утверждает p ) > 0.5). Уравнение Эрмана показывает, что независимо от того, насколько мала априорная вероятность некоторого утверждения, по мере увеличения числа таких свидетелей, утверждающих его, апостериорная вероятность истинности этого утверждения приближается к 1. Короче говоря, по мере того, как становится все более независимым и относительно надежным свидетели утверждают, что какое-то событие произошло, утверждение о том, что событие произошло, подтверждается все лучше и лучше, даже если до показаний всех этих свидетелей это событие было крайне маловероятным.

Основная идея аргумента Шиндлера NVC состоит в том, чтобы заменить «ученый» на «свидетель» и «научную теорию» на произвольное утверждение p в уравнении Эрмана и доказать, что приведенные выше условия для «свидетелей» (при хотя бы приблизительно) встречает научное сообщество, принимающее научную теорию со всеми пятью теоретическими достоинствами.При такой подстановке по мере того, как все большее число независимых, относительно заслуживающих доверия ученых поддерживают ту или иную теорию благодаря ее достоинствам, апостериорная вероятность этой теории стремится к 1. Другими словами, рациональная степень веры в теории со всеми пятью достоинствами будет равна высокий — и поддержка высокой степени веры в добродетельную научную теорию является одним из способов выражения тезиса научного реализма.

Шиндлер утверждает, что научное сообщество, рассматривающее гипотезу, демонстрирующую все теоретические достоинства, будет приближаться к характеристикам свидетелей в уравнении Эрмана.Шиндлер, конечно, признает, что число ученых на самом деле не приближается к бесконечности, так что это условие не выполняется буквально; однако такого рода идеализация («пусть n уйдут в бесконечность») распространена в науке, и, кроме того, ни один современный научный реалист не хочет утверждать, что наша рациональная степень веры в наши современные теории должна произвольно приближаться к 1 (поскольку реалисты являются фаллибилистами). Но другие условия должны быть приблизительно соблюдены. Например, чтобы сделать реалистический вывод, Шиндлер делает разумные утверждения, что ученые принимают теории на основе теоретических достоинств этих теорий и что ученые достаточно хорошо судят о том, обладает ли теория определенными достоинствами или нет.При этом должны (приблизительно) выполняться еще три условия: суждения членов научного сообщества должны быть (i) единодушными, (ii) независимыми друг от друга и (iii) относительно надежными. Как Шиндлер аргументирует это? Предположим, у нас есть теория с его пятью типичными теоретическими достоинствами. Следует принять условие единогласия (i), утверждает Шиндлер, потому что, если теория обладает всеми этими достоинствами, то подавляющее большинство ученых, вероятно, примет ее как правильную, даже если разные ученые придают разное значение одному и тому же достоинству.Он ссылается на более позднюю работу Куна по выбору теории, в которой подчеркивается, что эта возможность различных весов среди ученых часто является реальной. Шиндлер считает, что этот факт также поддерживает требование независимости (ii), поскольку присвоение учеными разного веса пяти добродетелям сделает их суждения независимыми друг от друга. Его обоснования для (iii) более сложны и глубоки. Он утверждает прямо, но кратко (в § 2.5.4), что для каждого достоинства наличие у теории этого достоинства является относительно надежным индикатором истинности этой теории (т.грамм. Pr( p просто | p ) > Pr( p просто | ~ p )). И три других основных аргумента в книге также предназначены для поддержки (iii) либо отдельных добродетелей (гл. 1 и гл. 5), либо всех их («Аргумент выбора», обсуждаемый ниже).

Одно из преимуществ, о которых заявляет Шиндлер для NVC, может быть неочевидным для тех, кто в настоящее время не участвует в дебатах о научном реализме. В последние годы одним из наиболее обсуждаемых возражений против аргумента отсутствия чудес в пользу реализма (NMA) является то, что он допускает ошибку базовой ставки (Howson 2000; Magnus and Callender 2004).Вот основная идея аргумента NMA: (P1) если теория неверна даже приблизительно, то вероятность того, что она будет пользоваться большим эмпирическим успехом, низка, и (P2) если теория верна, то вероятность того, что она будет пользоваться большим эмпирическим успехом, высока (если не 1). Затем из того факта, что (P3) современная теория T пользуется большим эмпирическим успехом, мы делаем вывод, что T , вероятно, верна. (Примечание: реалисты могут отвергнуть эту формулировку NMA.) Однако, как указывает противник базовой ставки, из этого вывода не следует.Для T вероятной истины, которая следует из (P1-P3), мы также должны иметь базовую долю истинных теорий, которая является процентом истинных теорий в общей совокупности всех теорий. Ибо если базовая доля истинных теорий достаточно низка, тогда все (P1-P3) могут быть истинными, но T все еще, вероятно, ложны. Теперь в версии NVC уравнения Эрмана Шиндлер разумно истолковывает априорную вероятность теории T как базовую скорость истинных теорий. И, таким образом, уравнение Эрмана показывает, что (если у нас есть правильное соглашение между учеными) базовая ставка на самом деле вообще не имеет значения: независимо от того, насколько низкой становится базовая ставка/априорная вероятность, апостериорная вероятность T по-прежнему равна 1 по мере увеличения числа ученых, поддерживающих теорию.Таким образом, мы получаем заключение реалиста, не прибегая к чему-то более сильному, чем ненулевая базовая норма истинных теорий, что, вероятно, является столь же сильным ответом на возражение относительно базовой нормы, на которое может надеяться реалист.

Я рад предоставить Шиндлеру его аргумент в пользу условия единогласия (i). Однако у меня есть оговорка по поводу условия независимости (ii). Я сильно подозреваю, что средний ученый с меньшей вероятностью примет теорию, когда ее принимает 1% соответствующего научного сообщества, чем когда ее принимает 99% сообщества, при прочих равных условиях.Тем не менее, в защиту Шиндлера, есть много случаев, когда ученые 90 005 делают 90 006 оценку имеющихся данных приблизительно независимо друг от друга и/или готовы не соглашаться с влиятельными людьми или с большинством ученых. Например, если два ученых, не имеющих существенных профессиональных контактов, прочитают одну и ту же новую статью в журнале Nature и примут предложенную ею новую гипотезу на основе представленных в ней доказательств, то их два суждения будут независимыми в том смысле, что НВК требует.

Центральный вопрос при оценке доводов Шиндлера в пользу реализма касается условия (iii). Являются ли эмпирическая точность и последовательность единственными относительно надежными показателями истины, или простота, плодотворность и объединяющая сила также должны быть в этом списке? Являются ли эти дальнейшие добродетели подлинно эпистемическими или просто прагматическими? Один из основных аргументов Шиндлера в том, что они являются эпистемическими, — это его «Аргумент, основанный на выборе» (гл. 6), который звучит следующим образом. Если непротиворечивость и эмпирическая адекватность являются единственными подлинно эпистемологическими добродетелями (которые Шиндлер называет «негативным взглядом»), то «можно не верить теории, если она эмпирически неадекватна, независимо от того, насколько она добродетельна» (158) (это «условие диктатуры» — поскольку оно утверждает, что эмпирическая адекватность доминирует над простотой, объединяющей силой и т. д.). Затем Шиндлер приводит шесть исторических случаев, в которых, как он утверждает, ученые рационально считали, что другие добродетели перевешивают эмпирическую адекватность; то есть Шиндлер утверждает, что эти случаи нарушают условие диктатуры. Затем с помощью modus tollens мы получаем желаемый Шиндлером вывод о том, что эмпирическая адекватность (и непротиворечивость) не являются единственными эпистемологическими добродетелями.

Я даю условность Аргумента Шиндлера от Выбора ради аргумента. Однако я не убежден, что его исторические дела на самом деле являются контрпримерами к состоянию диктатуры.Разберем один из них. Периодический закон Менделеева, когда он был предложен, противоречил экспериментально установленным в то время значениям атомного веса урана и бериллия: например, установленное тогда значение атомного веса урана равнялось 120, тогда как периодический закон Менделеева приписывал ему вес 240. Менделеев придерживался своей теории, несмотря на противоположные экспериментальные данные о том, что вес был 120, и утверждал, что установленные данные неверны.

Шиндлер утверждает, что этот случай показывает, что условие диктатуры неверно: теория Менделеева, когда она впервые была предложена, не казалась адекватной с эмпирической точки зрения, но он, тем не менее, верил в нее рационально.Я думаю, однако, что случаи, подобные менделеевскому, не только совместимы с состоянием диктатуры, но и действительно могут быть свидетельством за его. Ибо Менделеев не утверждал, что объединяющая сила его периодического закона перевешивает несколько сделанных им явно неверных предсказаний; скорее, он утверждал, что его теория была эмпирически адекватной, а принятые тогда данные были неверны. То есть он признавал, что великая объединяющая сила периодического закона не может позволить верить в истинность периодического закона, если только периодический закон не будет также эмпирически адекватен.Похоже, это апелляция к состоянию диктатуры. Аналогичны и другие случаи Шиндлера, направленные на опровержение состояния диктатуры: например, у Розалинды Франклин были хорошие экспериментальные данные о том, что ДНК не всегда имеет форму спирали. Ответ Крика на эти данные был: «Ну, они неверны» (167). Подобные случаи опровергают не условие диктатуры, а скорее другое утверждение: «В теорию нельзя поверить, если она не согласуется с имеющимися в настоящее время данными , независимо от того, насколько добродетельна эта теория в остальном.Но согласованность с доступными в настоящее время наборами данных не эквивалентна эмпирической адекватности. Конечно, одним из лучших признаков того, что утверждение является эмпирически адекватным, является то, что оно согласуется с имеющимися в настоящее время данными. Но, как ясно показывают примеры Менделеева, Уотсона и Крика, когда ученые поддерживают теорию, они считают ее адекватной с эмпирической точки зрения, даже если это вынуждает их также верить в наличие ошибок в доступных в настоящее время данных — точно так же, как диктатура состояние предсказывает.

Хотя я думаю, что аргумент Шиндлера через условие диктатуры не работает, эти исторические случаи можно привести в духе Шиндлера к тому же заключению, что объединяющая власть и т. д. являются эпистемическими, следующим образом. Исторические случаи Шиндлера предполагают, что объединяющая сила теории может рационально оправдать сомнение в правильности отчета о наблюдении. И реалисты, и антиреалисты сходятся во мнении, что отчеты о наблюдениях функционируют как (предполагаемые) доказательства, то есть как эпистемологические доводы за или против теорий.Наконец, если мы добавим правдоподобное утверждение, что единственное, что может рационально оправдать сомнение в части (предполагаемого) свидетельства, — это другое свидетельство, т. е. эпистемическое основание, то отсюда логически следует, что объединяющая сила теории — это эпистемическое основание. Эти три предпосылки, конечно, не бесспорны, но приведенный выше аргумент кажется вполне в духе точки зрения Шиндлера, не отрицая условия диктатуры.

Эта книга представляет собой четкую, прямую и новаторскую защиту реализма.Надеюсь, я доказал, что его стоит изучить, особенно если вас интересуют дебаты о научном реализме или конкретные теоретические достоинства.

ССЫЛКИ

Эрман, Джон (2000). Подлый провал Юма: аргумент против чудес . Оксфорд: Издательство Оксфордского университета.

Хоусон, Колин (2000). Проблема Юма: индукция и обоснование веры . Оксфорд: Кларендон Пресс.

Леплин, Джарретт (1997). Новая защита научного реализма . Оксфорд: Издательство Оксфордского университета.

Магнус, П. Д. и Крейг Каллендер (2004). «Реалистическая скука и ошибка базовой ставки», Philosophy of Science 71: 320-338.


[1] Хотя проверяемость входит в первоначальный список теоретических достоинств Шиндлера (6), она не фигурирует в его аргументах в пользу реализма. Предположительно, проверяемость опущена, поскольку чем более проверяема теория, т. е. чем больше возможностей она исключает, тем меньше вероятность того, что теория верна, при прочих равных условиях.То есть проверяемость — это ложность — способствующая, а не (якобы) способствующая истине, как и другие пять добродетелей в списке Шиндлера.

[2] Обратите внимание, что отчеты не являются статистически независимыми простыми словами, а скорее независимыми, зависящими от фактического события; отсюда скобки «при условии, что это произошло» выше (56). Ибо если мы с вами являемся свидетелями одного и того же события и оба являемся надежными свидетелями, то, даже если у нас нет прямой причинной связи друг с другом, наши сообщения об этом событии тем не менее будут коррелированы, т.е.е. статистически из ожидающих. Однако при условии, что событие действительно произошло, наши отчеты статистически независимы (поскольку у нас нет контакта). Таким образом, здесь «независимый» всегда означает «независимый, зависящий от истинности подтверждаемого утверждения».

Зачем доверять теории? Физики и философы обсуждают научный метод

На этой неделе группа из примерно 100 физиков и философов собралась в Мюнхене, чтобы пересмотреть вопрос, лежащий в основе науки: «Зачем доверять теории?» В авторской статье Джорджа Эллиса и Джо Силка, опубликованной ранее в этом году в журнале Nature, два физика выразили беспокойство по поводу текущих событий в некоторых областях теоретической физики.В частности, их интересовали непроверенные попытки решить фундаментальные вопросы, касающиеся пространства, времени и материи. Их статья породила идею нынешней встречи.

Изображение предоставлено: Ellis & Silk, Nature, через… [+] http://www.nature.com/news/scientific-method-defend-the-integrity-of-physics-1.16535?wafflebotCursorId=141

83460058:0 :0.

Все большее число физиков, заметили Эллис и Силк, твердо убеждены в жизнеспособности теорий, не имеющих эмпирического подтверждения.Эта тенденция наиболее ярко выражена в поисках теории квантовой гравитации — особенно теории струн — и в космологии, где теории ранней Вселенной порождают мультивселенную. Почему, спрашивают они, ученые доверяют теориям, не прошедшим экспериментальную проверку? Хуже того, в некоторых случаях эти теории невозможно даже проверить в принципе. Это все еще наука?

Философ Ричард Давид, один из организаторов мюнхенского совещания, наблюдал такое же развитие событий и в своей книге «Теория струн и научный метод» утверждал, что именно теоретики струн используют метод «неэмпирического подтверждения теории».Этот метод используется при разработке теории и основан на сборе признаков, повышающих уверенность физиков в том, что теория описывает природу. Этими показателями являются, например, количество (или отсутствие) альтернативных решений проблемы, степень, в которой теория связана с уже подтвержденными теориями, и количество неожиданных открытий, к которым приводят теории.

В то время как Дэвид сосредоточился на теории струн, неэмпирическое подтверждение теории используется и уже давно используется в теоретической физике.До сих пор отсутствовало законное философское обоснование. Аргументы Давида служили такой основой. Излишне говорить, что сторонники теории струн были в восторге от того, что теперь их процедуры получили философское обоснование, но не всем было приятно видеть, что научный метод размывается. Именно это побудило Эллиса и Силка «защищать целостность физики». Темой настоящего семинара является следующий вопрос: при каких обстоятельствах неэмпирическое подтверждение теории является оправданной процедурой?

Актуальный и своевременный вопрос.По мере взросления физики экспериментальная проверка новых, более фундаментальных теорий становилась все труднее. Многие существующие теории настолько сложно проверить, что многие считают их неподдающимися проверке в обозримом будущем. Методы из прошлого больше не работают. «Мы живем в другую эпоху науки, — говорит нобелевский лауреат Дэвид Гросс.

Изображение предоставлено пользователем Викисклада Джулианом Херцогом, часть луча БАК в ЦЕРН…. [+] Энергии, во много миллиардов раз превышающие те, которые могут быть достигнуты здесь, необходимы для проверки теории струн.

Гросс посещает семинар, чтобы найти хорошую стратегию для продолжения. В частности, его беспокоит популярность идеи мультивселенной, гипотезы о том, что наша вселенная — всего лишь одна из бесконечно многих, каждая из которых имеет разные законы физики. «Я надеялся, что смогу спровоцировать философов сыграть свою роль в дискуссии о мультивселенной, по поводу которой у меня есть сомнения, — говорит Гросс о своих мотивах для посещения семинара. — Есть ли опасность? Кошерно ли говорить о мультивселенной?»

Выступление

Гросса открыло семинар, представив последнюю информацию о статусе теории струн, а затем Карло Ровелли, который работает над конкурирующей программой: Loop Quantum Gravity.Гросс доказал, что теория струн не имеет хороших альтернатив и что вся известная сегодня физика согласуется с этой идеей, что делает ее перспективным направлением для продолжения. Ровелли возражал против этого, говоря, что теория струн потерпела неудачу и что аргумент об отсутствии альтернативы необоснован, поскольку сотни людей работают над альтернативами. Вместо этого, указал Ровелли, популярность теории струн имеет социологические причины. Он жалуется, что обещание Loop Quantum Gravity не оценивается объективно.Это, в свою очередь, оскорбило Гросса, который настаивал на том, что петлевая квантовая гравитация была оценена несколько десятилетий назад, но многие не считали ее хорошим подходом.

Вопрос о том, влияют ли на оценку научной теории социологические факторы, является одной из основных тем этого семинара. Аргумент Давида о том, что неэмпирическая оценка теории правильно отражает вероятность того, что теория верна, опирается на объективное суждение ученых. Но это идеализация, очень похожая на идеализацию современной экономики, согласно которой потребители совершенно рациональны и обладают полной информацией.Это не реалистичное предположение, и так многое ясно. Однако неясно, насколько актуальны социологические факторы.

Изображение предоставлено Полом Смитом / Мартином Фоксом. Представление о том, что «50 миллионов поклонников Элвиса не могут ошибаться», является… [+] классическим примером заблуждения Argumentum Ad Populum, другим примером которого могут быть рассуждения Давида.

Еще одна проблема, которая постоянно всплывает на поверхность, — это восприятие широкой публики. Философ Массимо Пиглиуччи задается вопросом, не приближаемся ли мы к новой научной войне, которая может негативно сказаться на доверии к науке.«Эти дебаты, — напоминает он аудитории, — проводятся публично», и добавляет, что ведет прямую трансляцию в Твиттере.

Как указывает Ричард Дэвид, часть заботы об общественном восприятии связана с терминологией. Когда он говорит о подтверждении теории, он уверяет нас, что имеет в виду постепенное возрастание уверенности, а не окончательное подтверждение. Ровелли, однако, находит слово «слишком загруженным». Он предпочел бы более осторожный термин, например, «оценка неэмпирической теории». Часть вины, по словам Славы Муханова, лежит на научных журналистах, которые регулярно выкладывают «новости» на весьма спекулятивные темы.Средний читатель не в состоянии сделать вывод из научно-популярных СМИ, насколько противоречивы многие идеи.

Изображение предоставлено: настоящий заголовок новостей за 2012 год, скриншот из… [+] http://www.dailymail.co.uk/sciencetech/article-2159692/Womans-mouth-falls-pregnant-squid-biting-sea -creature-scientists-claim.html.

Мастерская продолжается оживленно. Гордон Кейн утверждает, что теория струн делает предсказания, утверждая, что, как показала работа его группы, она правильно предсказала наблюдаемое значение массы Хиггса.Это слишком преувеличенное утверждение даже для Дэвида Гросса, который прерывает, чтобы добавить контекст: «Это не является общепринятым». Гия Двали не такая вежливая. «Держу пари, ужин, я могу показать, что это неправильно», — бросает Двали Кейну. «Читай газету, — говорит Кейн. «Мне не нужно читать газету, я знаю, что это неправильно», — возражает Двали. Философ в аудитории жалуется, что хочет услышать остальную часть речи. «Это, — объясняет Гросс философу, — часть того, что мы называем научным методом».

Пока обсуждение продолжается, философ Крис Вютрих сетует на «проблему движущихся ворот.«Если предсказания теории, такие как появление суперсимметричных частиц, постоянно адаптируются к новым данным (например, об отсутствии открытий), это делает практически невозможной проверку теории. «[Причина] большого скептицизма заключается в том, ‘как нам решить эту проблему?’ Как мы можем сделать возможным полноценное тестирование в условиях такой гибкости?» У аудитории нет ответа.

Ближе всего к ответу может подойти выступление философа Радина Дардашти. Если физикам приходится полагаться на неэмпирическую оценку теории, это требует, чтобы они уделяли больше внимания четкому изложению своих предположений.Он утверждает: «Всегда есть ограничения, чтобы не было альтернатив». Когда предположения не раскрываются полностью, возникает риск преждевременного отказа от альтернатив, заключает Дардашти.

В своем выступлении в последний день собрания я утверждал, что физики действительно на практике используют скрытые предположения: эстетические суждения, которые они используют для выбора одного из подходов.Философ Елена Кастеллани рассказывает об истории теории струн: «Эта теория считалась такой прекрасной и обладала такой убедительной математической структурой, полученной в соответствии с условиями непротиворечивости и глубокими физическими принципами, что интуитивно казалось, что она должна быть как-то связана с Физический мир.» Но почему красота должна быть действительным критерием оценки? Эту проблему освещает историк Хельге Краг, который говорит о теориях, когда-то считавшихся красивыми, но теперь считающихся ошибочными: стационарная Вселенная, теория вихрей, великое объединение SU(5).

Для семинара, задачей которого является оценка вопроса о том, существуют ли альтернативы теории струн, альтернативы недостаточно представлены среди участников. Пока говорят несколько струнных теоретиков, кроме Ровелли здесь никто не говорит о других подходах к исследованию квантовой гравитации; наиболее вопиющим упущением является асимптотически безопасная гравитация. На семинаре также присутствует много скептиков мультивселенной, но мало сторонников этой идеи.

Изображение предоставлено: общественное достояние, получено из… [+] https://pixabay.com/ru/globe-earth-country-continents-73397/.

Теоретик струн Джо Полчински, который собирался представить свои аргументы в пользу мультивселенной, к сожалению, в кратчайшие сроки отменил свое участие. Вместо этого его выступление было представлено Дэвидом Гроссом, а рецензия теперь доступна в arxiv. Самому Гроссу не нравится идея мультивселенной, но он считает хорошей практикой представлять точку зрения, противоположную собственной. Выдавая себя за Полчински, Гросс утверждает, что вероятность того, что мы живем в мультивселенной, составляет 94%.Зрители смеются. «Это интересно», — настаивает Гросс не очень убедительно. В своей роли представителя Полчински Гросс решительно выступает против идеи, что теоретики струн работают над теорией струн по социологическим причинам.

Ровелли считает, что оборонительный тон выступлений на семинаре направлен не в ту сторону: «Никто не сомневается, что теория струн интересна», — говорит он. Но у Гросса есть свои опасения: «Общественность сбита с толку, потому что есть масса людей, которые ведут блоги или пишут книги, критикующие теорию струн.Меня как одного из немногих блоггеров, регулярно пишущих о квантовой гравитации, это замечание оскорбляет. Реальность такова, что самой большой задачей научных блоггеров, таких как Питер Войт, Итан Сигел и я, стала уборка после небрежной научной журналистики. Хайп — это реальная проблема. Но виноваты в этом не блогеры.

Семинар в Мюнхене привлек внимание к заботам многих физиков, занимающихся фундаментальными вопросами. Это запоздалая дискуссия, но стратегия, на которую надеялся Гросс, так и не появилась.Вместо этого стало ясно, что физики и философы также только начинают понимать проблему; как действовать, когда эмпирическое подтверждение чрезвычайно отдалено, — вопрос, нуждающийся в дальнейшем исследовании. Вполне вероятно, что подобные семинары должны будут последовать. А вот для Славы Муханова ситуация ясна: «Опираться во всем только на опыте неправильно. Отрывать все от эксперимента тоже неправильно. Истина где-то посередине».

Массимо Пиглиуччи также писал о своих впечатлениях от этого семинара; Вы можете прочитать части I, II и III здесь.

Взаимодействие с теорией и практикой науки — Философия

Мильштейн изучает науку с философской и исторической точек зрения, рассматривает основные концепции биологии, такие как естественный отбор, половой отбор, популяция и случайный дрейф, а также историю этой области и то, как проводятся исследования.

«Я думаю, что важно понимать мир ради него самого, а также для того, что мы можем сделать с наукой через ее практическое применение. Но если наши концепции не ясны, а наши методы не защищены, мы не всегда можем знать, что говорит нам эта наука», — сказала она.«Мы получаем много информации со всех сторон о том, что мы должны делать, но мы не всегда делаем шаг назад и спрашиваем, почему мы должны делать эти вещи и для кого они должны быть сделаны».

Мильштейн также изучает экологическую этику или то, как мы должны вести себя по отношению к окружающей среде. Она работает над новой интерпретацией «Этики земли» биолога Альдо Леопольда, подчеркивая ее идею о том, что нужно сосредоточиться на здоровье всей окружающей среды, а не только нашего вида. «Я думаю, что если мы сосредоточимся только на людях, мы будем очень недальновидны», — сказала она.«Мы будем делать то, что лучше для нас в краткосрочной перспективе, но если мы не будем думать о других видах и здоровье земли в целом, я думаю, что в конечном итоге это вернется, чтобы укусить нас».

Лидер в своей области

Мильштейн играла важную роль в нескольких профессиональных организациях в своей области. Она является избранным членом управляющего совета Международного общества истории, философии и социальных исследований биологии и работала его секретарем с 2007 по 2011 год. позже работала старшим сопредседателем Женского собрания.Она также является членом исполнительного комитета и совета Тихоокеанского отделения Американской ассоциации содействия развитию науки и избрана членом по особым поручениям ее Секции истории и философии науки.

Кроме того, она входит в состав редколлегии академических журналов History, Philosophy и Theory of Life Sciences , Philosophy of Science и Stanford Encyclopedia of Philosophy , а также является соредактором журнала Philosophy. , теория и практика биологии .

Открытие философии

«Академические круги могут быть очень традиционными и не хотят выходить в новые области, поэтому одно из преимуществ членства в этих различных комитетах — это возможность сказать: «Нам нужно быть более открытыми для этих других тем», — сказала она. . «Философия также имеет довольно мрачный послужной список включения женщин, цветных людей и других меньшинств, поэтому многие из нас пытались сделать эту дисциплину более инклюзивной. Членство в этих комитетах может помочь в этом».

Она также пытается продвигать поле вперед в Калифорнийском университете в Дэвисе.Она и ее коллега Джеймс Гриземер возглавляют Лабораторию философии биологии, сообщество исследователей, которое собирается еженедельно для обсуждения текущих проектов и интересующих тем, а также для предоставления и получения отзывов о своих презентациях и статьях. Она также связана с программой изучения науки и технологий в кампусе и Институтом окружающей среды Джона Мьюира.

‘Все о диалоге’

Миллштейн присоединился к Калифорнийскому университету в Дэвисе в 2006 году, после девяти лет работы на факультете Калифорнийского университета в Ист-Бэй.Хотя она сказала, что ей нравилось проводить там время, Калифорнийский университет в Дэвисе предложил ей два основных преимущества — у него есть программа для выпускников по философии, а ее коллега по философии Гриземер работает на факультете — вместе это дало ей сообщество людей, с которыми можно было поговорить о своей работе.

«Философия — это диалог, — сказала она, — поэтому возможность общаться один на один с другими преподавателями, а также со студентами и аспирантами как в рабочее время, так и в ходе обмена в классе для меня очень ценна.

Ей особенно нравится общаться со студентами-биологами, которые заинтересовались философией своей работы на одном из ее занятий. «Я заставила их задуматься, и это то, что я пытаюсь делать как профессор», — сказала она. «Очень приятно, когда ко мне приходят студенты, чтобы поговорить со мной и сказать, что конкретное чтение заставило их задуматься или изменило то, как они о чем-то думают».

Она преподает в младших и старших классах «Философия биологии» (PHI 38 и PHI 108), а также в бакалавриате и магистратуре по «Этике окружающей среды» (PHI 120 и PHI 220), а также проводит семинары по философии науки. .Она также преподавала «Введение в философию науки» (PHI 30) для студентов.

В своем обучении и исследованиях Миллштейн сказала, что стремится оставаться актуальной и менять мир к лучшему.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.