Метафизических: Синонимы к слову «метафизический» (55+ слов)

новый взгляд — Журнальный зал

 

 

«Не на небе — на земле…»
П.П.Ершов «Конек-Горбунок»

 

«Против неба — на земле…»
Вариация сказки «Конек-Горбунок»
в редакции А.С.Пушкина

 

С тех пор как Андроник Родосский разделил труды Аристотеля на «Физику» и «Метафизику» (буквально: «то, что после физики»), само понятие метафизики обросло множеством значений и определений, но большинство из них все же сводилось к представлению о метафизике как о духовной стороне мира, лежащей вне его физической природы.

В поэзии, если на мгновение забыть о метафизической природе поэзии в целом, это понятие чаще всего применяется в связи со знаменитой «метафизической школой», то есть с творчеством великих английских поэтов Джона Донна, Джорджа Херберта, Эндрю Марвелла и их последователей.

Среди этих последователей долгое время не было русских поэтов. Вообще, как принято считать, на русскую поэзию «метафизическая школа» вплоть до начала 60-х годов минувшего века не оказывала никакого влияния. Все изменилось с появлением Иосифа Бродского, который сперва сам многое перенял у «метафизиков», а потом приохотил к ним и значительную часть русских поэтов.

В самом начале этого процесса, а именно в далеком уже 1998 году, И.Шайтанов опубликовал в журнале «Вопросы литературы» статью «Уравнение с двумя неизвестными (поэты-метафизики Джон Донн и Иосиф Бродский)»*, где, в частности, как раз и задался вопросами о причинах столь поздней встречи русской лирики с метафизической школой и о самой возможности существования такого явления в отечественной словесности.

«Если искать русский аналог поэта-метафизика в прошлом, — писал Шайтанов, — то не именно — русский Донн, а задавая себе вопрос: можно ли в каком-нибудь смысле говорить о русской “метафизической поэзии”, нужно ли это делать и почему европейская поэзия, принадлежащая этой традиции, так долго не задевала русского сознания?» Вопросы эти не теряют своей актуальности и поныне, но теперь, спустя без малого два десятилетия, у нас есть чуть больше литературного материала, чтобы попытаться ответить на них.

В поисках критерия, по которому мы могли бы судить, относима ли та или иная поэзия к разделу «метафизической», вновь обратимся к упомянутой статье: «Возникнув на материале русской поэзии, этот термин — “метафизика” — начнет (уже начал) путешествие по ней. Вопрос о том, насколько он продуктивен, будет зависеть от того, способен ли он, по английской/европейской аналогии, выявить отсутствие или, напротив, наличие чего-то такого, о чем ранее мы не задумывались».

Итак, наш предполагаемый поэт-метафизик должен найти «что-то такое», о чем мы даже «не задумывались». Или, опять же говоря языком Шайтанова, «словом удержать мир от распада». Но что же мешало нашему поэту делать это раньше? И мешало ли?

Вот как это объяснял Шайтанов в своей статье: «Мироощущение барочной лирики должно было показаться русскому сознанию не только очень далеким, но и прямо кощунственным в ее религиозных жанрах. Православие не знает такой непосредственности соприкосновения духовного с личным на основе именно личного, когда поэт вступает в общение с Богом, не оставляя своего эмоционального, даже чувственного опыта, обрушивая его в текст, почти не изменяя языку любовной лирики, когда со всей страстью он адресуется к небу». Там же в качестве второй причины называлась присущая русской поэзии «простота и ясность», противоречащая усложненному метафорическому языку «метафизиков». Это так, но мы поговорим пока о причине первой, тем более что вторая для современного читателя вряд ли существенна.

В самом деле, в светской русской поэзии практически отсутствовал язык, на котором можно было вести речь о явлениях потусторонних, выразить отношение к Богу, смерти, сакральному. Не то чтобы такой разговор вообще не велся, но это всегда был «высокий штиль», практически церковнославянский язык религиозной поэзии. А если нет, то все равно в разговоре о таких материях наши стихотворцы всегда придерживались серьезного тона, смешивать сакральное и бытовое было не принято. Именно так писали поэты, касавшиеся подобных тем, и тут мы вслед за И.Шайтановым назовем «русских метафизиков» Державина, Баратынского, Тютчева.

Рискну предположить, что само появление английской «метафизической школы» стало возможным только потому, что она зародилась и существовала в рамках протестантской культуры, понимавшей религию как личные взаимоотношения человека и Бога. Соответственно и противопоставление «высокого» и «низкого» языка было не столь радикальным, как в русской культуре. Конечно, для российской ментальности подобный подход был малопонятен.

Одним из следствий привычного для нашей поэзии распада на высокое и низкое была необходимость выбора между «небом» и «землей» уже непосредственно в творчестве. И выбор, что совершенно естественно, чаще делался в пользу земли. Иными словами, «Дельвиг не любил поэзии мистической. Он говаривал: “Чем ближе к небу, тем холоднее”» (А.С.Пушкин «Table-talk»). Все это привело к тому, что в принципе русская поэзия о потустороннем говорила нечасто, предпочитая что-то более близкое к земле, то есть чувственную либо социальную проблематику.

В каком-то смысле новый язык для подобного разговора пытались найти русские символисты, но, по большому счету, этот язык был столь условен, что никого не убедил, что и вызвало в конечном итоге рождение акмеизма. В подцензурной советской поэзии по понятным причинам подобные поиски прекратились вовсе, а те поэты, которые все-таки их вели, обращались, как правило, либо к церковному языку, либо к простой фиксации факта конечности жизни. Таким образом, к началу 90-х внятного и общепринятого языка, на котором можно было бы рассуждать о подобных вещах, в русской поэзии так и не появилось.

А необходимость в нем была. Время конца 80-х — начала 90-х объективно способствовало появлению именно такой поэзии. «Эпоха перемен» железным колесом прокатилась по нежным душам последних советских идеалистов, заставив задуматься о вещах серьезных и горестных. «Свинцовая реальность» за окном приводила к тому, что многие из поэтов той поры в буквальном смысле этого слова чувствовали себя на грани жизни и смерти. Ну еще бы им не обратиться к метафизике…

Но языка не было.

Поэты нового поколения выходили из положения, просто называя вещи своими именами, как, например, вот в этом стихотворении Бориса Рыжего**.

 

Разве позволит чертить чертеж

        эдакий тусклый свет?

Только убийца готовит нож.

        Только не спит поэт:

рцы слово твердо укъ ферт.

        Ночь, как любовь, чиста.

Три составляющих жизни: смерть,

        поэзия и звезда.

                    («Ангел, лицо озарив, зажег…»)

 

Примечательно в этом стихотворении то, что даже молодому поэту конца ХХ века, когда он заговаривает о вечном, вспоминается церковнославянский. Но большинство обходилось и без него, достаточно было просто обозначить предмет. Когда читаешь стихотворения той поры, постоянно встречаешь эти слова: Небо, Смерть, Душа… Зачастую именно так, с большой буквы. Как противопоставление всему земному и низменному. «Поехали по небу, мама», — призывал Денис Новиков, и это был голос времени. Может быть оттого, что подобных слов в поэзии на тот момент долгое время не произносилось, а может, потому, что уж слишком горька и убедительна была их интонация, но это работало. Работает и сейчас, поскольку слова уже обеспечены печальными судьбами самих поэтов.

Когда-нибудь еще будет написана история этого трагического поколения молодой русской поэзии восьмидесятых — девяностых годов. Пока что в память о них несколько лет проводились чтения «Они ушли. Они остались», антология по итогам чтений увидела свет в 2016-м.

Но мы отвлеклись. Жизнь продолжалась, и голос эпохи изменился. Собственно, о нем, этом новом голосе, и хотелось бы поговорить — как о самом свежем витке развития данной темы.

В последние годы на страницах литературных журналов стали появляться стихи, словно бы родственные друг другу. Это небольшие — в четыре-пять строф — стихотворения, исполненные в традиционной силлаботонической форме, с предельно прозрачным смыслом, с обилием подчеркнуто бытовых реалий и некоторой недоговоренностью в завершении.

Как ни странно, это и есть стихи поэтов, которых, понимая всю условность такого термина, можно, как мне кажется, назвать «современными русскими метафизиками». Говорю так с изрядной долей уверенности, поскольку этим поэтам удалось выполнить главную задачу «метафизической школы» — восстановить утраченное единство мироздания, в данном случае, его земного и потустороннего измерений, причем сделать это методом метафизической поэзии — причудливым сопоставлением далеко отстоящих друг от друга явлений (так называемое кончетти).

Ключик нашелся там, где не искали, — в самой обыденной, повседневной жизни, в быте, в казалось бы до боли изученном окружающем пространстве. И оказалось, что эта обыденная, давно наскучившая нам реальность способна рассказать о невидимой стороне мироздания не меньше, чем самые громкие слова «высокого штиля».

Необходимо признать, что, называя в указанной связи конкретные имена, мы отчасти вступаем на тонкий лед предположений. Потому что ничего, что могло бы «документально» свидетельствовать о новом явлении, — ни манифестов, ни официального объединения в какую-либо группу, словом, ничего, кроме собственно стихотворных текстов, — нет. И если сейчас будут названы какие-то имена, это абсолютно не означает, что вместо них не могли быть названы некие иные достойные поэты.

Впрочем, кое-какие имена критиками уже были названы и даже связаны определенной тематикой. Вот что говорил по этому поводу в интервью А.Алехин: «Крайне интересным мне кажется творчество нового поколения провинциальных поэтов. Провинциальных не по месту жительства, хотя там они и живут, а потому, что они это свое местожительство превращают в ойкумену — обживают чувственно, одухотворяют. Раньше других начал Алексей Дьячков из Тулы, затем возникли Ната Сучкова в Вологде, Роман Рубанов в Курске… Похоже, это уже явление»***.

С упомянутых и начнем.

Стихи Алексея Дьячкова — это возвращение в детство. Детство провинциальное. Но это не просто — ностальгия. Прямо об этом практически нигде не говорится, но мир этого детства имеет неземные, вневременные черты. Потому что вернуться куда-то в принципе можно только в том случае, если это место осталось неизменным.

Впрочем, поэт иногда проговаривается.

 

В кустах безымянная речка дана.

Названья не знаю — трава и трава,

В которой без паруса лодка не спрячется.

Печально здесь, но, слава Богу, не плачется.

 

Даны погруженье, бессмертие, мир.

С утра горемыка воскрес, наловил

Блестящих карасиков в сеть волейбольную.

Он к вечеру не умирает тем более.

                                                                     («Упражнение»)

 

Провинция Романа Рубанова, напротив, практически библейское пространство. Там можно запросто встретить Иезекииля или Давида. И самое главное — Бога, который присутствует в этом мире предельно осязаемо и наглядно:

 

И все переулки нас к церкви ведут,

Он всюду, куда ни взгляни,

чтоб были всегда у Него на виду

и чтобы из виду — ни-ни…

                       («Никитская церковь. Забора проем…»)

 

В провинции Наты Сучковой также можно встретить библейских персонажей. Но можно — еще и римских весталок, к примеру. Этот мир вообще населен очень плотно, как мертвыми, так и живыми. И при переходе из одного состояния в другое их жизнь практически не меняется.

Порой даже не всегда заметно, что речь уже идет не о земной провинции, но — о земле небесной. В стихах Сучковой всегда есть момент чуда — такого вот перехода, но чудо это скрыто, затушевано, и о нем узнаёшь только после того, как оно произошло. В сам же момент реальность колеблется, словно бы не решаясь, куда себя отнести — к земному существованию или к небесному.

 

Притормози слегка, раскручивая глобус:

Вот — море, вот — река, полей кривой отрез,

Старухи едут в рай, набилися в автобус,

Водитель ждет старух, кондуктор ждет чудес.

 

Прекрасно и легко все в этой мизансцене —

Их лица не видны, но пестро от платков,

И выцвела давно вторая часть «Райцентра».

Старухи едут в рай — не очень далеко.

                     («Притормози слегка, раскручивая глобус…»)

 

У всех перечисленных авторов мы видим, что провинция становится универсальной метафорой инобытия. В самом деле, если посмотреть на те черты провинциальной жизни, которые мы воспринимаем как стереотипные, — неспешность, неизменность, цикличность, доброжелательность, простота нравов, — то обнаружим, что они идеально совпадают с признаками жизни вечной, такой, какой мы ее представляем: безвременностью, неизменностью, теплотой. И тут достаточно небольшого толчка, небольшой доли фантазии, чтобы провинциальное пространство сомкнулось с пространством метафизическим.

По большому счету, их провинция — это утопия. Это абсолютно мифологическое пространство, где чудеса — обыденность, а ангелы ходят рядом с людьми. При этом само пространство остается совершенно земным, с до боли узнаваемыми реалиями человеческой жизни. Оба мира, впрочем, не слишком друг от друга отделены. И то, и другое — часть единого мироздания.

Помимо названных, есть и еще поэты, поиски которых идут в схожих направлениях.

Так, в стихах Феликса Чечика, принадлежащего иному, более старшему поколению, провинция также имеет вневременные черты, хотя ему и кажется, что это иллюзия, морок. Не случайно во многих стихах употребляются слова «сон», «показалось». Только на краткий миг такого сна удается почувствовать себя бессмертным, не принадлежащим этой жизни. Но в определенный момент герой пробуждается, вспоминает о реальности, которая у него все-таки скорей земная, чем небесная.

 

прекрасное средство

забыть что живу

по улицам детства

пройти наяву

где кладбище слева

а справа роддом

и глядя на небо

вдруг вспомнить о том

           («Из Пинска — с любовью»)

 

В том же направлении, но иным путем движется Андрей Фамицкий. Он тоже находит в смертной реальности то, что может служить метафорой бессмертной жизни. Бессмертность в данном случае также оказывается иллюзорной, хотя, может быть, описываемое им имеет на бессмертие чуть больше прав. Потому что «провинцией» стихов Андрея Фамицкого является само пространство поэзии и культуры.

 

на огромном велосипеде,

из волшебного сна соседи,

будут дети кататься там,

а под вечер склонять к беседе

станут Рильке и Мандельштам.

 

а назавтра мы встанем рано

не с продавленного дивана,

но с отринутого одра —

петь Муслима и Адриано,

пить бессмертие из ведра.

               («мы поедем на электричке…»)

 

В самом деле, что такое чтение стихов любимого поэта, как не разговор с ним? А если поэт ушел из этого мира, то и разговор происходит в ином пространстве, где «поэт с поэтом говорит».

Способность, осознавая конечность человеческого существования, в то же время на миг ощутить себя бессмертным роднит двух последних процитированных поэтов. Не случайно именно об этом Андрей Фамицкий упоминает в своей рецензии на сборник Феликса Чечика: «он неоднократно писал и продолжает писать об ужасной бездне, но делает этот так, что стоишь на краю этой бездны, не боясь, и не особо даже об этом задумываясь»****. Наверное, это спокойное, легкое отношение к бездне под ногами и есть отличительная особенность современной метафизики.

В том же направлении ищут и другие поэты. Причем направление для поиска стало столь популярным, что по итогам литературной премии «Лицей» за 2017 год критик Максим Алпатов обнаружил в коротком списке премии трех «пугающе одинаковых» поэтов. Конечно, поэты эти — а имелись в виду Андрей Болдырев, Григорий Медведев и Владимир Косогов — далеко не столь одинаковы, но, приглядевшись, мы и в самом деле увидим в их творчестве общие, уже знакомые нам черты. И это не просто бытописание, в чем обвинил их критик. Вглядываясь в окружающую действительность, вспоминая собственное детство, каждый из них пытается прикоснуться к подлинной, потусторонней реальности, зачерпнуть воду «небесным ковшом», если воспользоваться метафорой Владимира Косогова. Конечно, рай очень часто оказывается «потерянным раем», но может быть, в данном случае важно, что он существовал?

Конечно, можно было бы назвать и другие имена. Но остановимся на этих. В завершение еще раз проговорим две вещи.

Первое. Русская метафизическая поэзия — есть. Она отлична от английской. Она, в лице отдельных своих представителей, таки преодолела «раскол» в мироздании и пришла от «почти кощунственного» для нее сопоставления быта и бытия к представлению об их единстве. Кончетти обернулось практически пушкинской гармонией, когда «небо» — в одном пространстве с «землей», и от него веет домашним теплом.

И второе. Современный российский поэт — это не трибун, не «советник царям», не «совесть нации» и даже не «больше чем поэт». Хорошо это или плохо, но поэт сегодня — частное лицо, и пишет он о частной жизни. И именно в явлениях своей частной жизни он ищет и находит ту метафизическую глубину, без которой немыслима поэзия.

 

__________________

* «Вопросы литературы» № 6/1998.

** Справедливости ради: наверное, именно в лирике Бориса Рыжего окружающая реальность была описана как носящая сакральные черты, хотя в целом имеет еще вполне «земной» характер.

*** Двояковыпуклая лупа. — «НГ Ex Libris» от 26.01.2017.

**** А.Фамицкий. И ужасное будет прекрасно. — «Волга» № 9–10/2015.

 

МЕТАФИЗИКА • Большая российская энциклопедия

МЕТАФИ́ЗИКА, фун­дам. фи­лос. дис­ци­п­ли­на, имею­щая сво­им пред­ме­том про­ясне­ние пер­во­ос­нов бы­тия и по­зна­ния, а так­же по­сти­же­ние смыс­ла бы­тия и че­ло­ве­че­ско­го су­ще­ст­во­ва­ния. М. ох­ва­ты­ва­ет, та­ким об­ра­зом, про­бле­ма­ти­ку не толь­ко он­то­ло­гии и гно­сео­ло­гии, но так­же и ак­сио­ло­гии. В ис­то­рии фи­ло­со­фии сло­во «М.» час­то упот­реб­ля­лось как сино­ним фи­ло­со­фии во­об­ще. Тер­мин «М.» ввёл Ан­д­ро­ник Ро­дос­ский, обо­зна­чив так разл. за­мет­ки и лек­ции Ари­сто­те­ля по «пер­вой фи­ло­со­фии» (греч. τὰ μετὰ τὰ φυσιϰά, букв. – то, что идёт по­сле фи­зи­ки).

Раз­ви­тая Пар­ме­ни­дом кон­цеп­ция бы­тия пред­став­ля­ет со­бой пер­вый в ис­то­рии греч. и ев­роп. фи­лос. мыс­ли об­ра­зец де­дук­тив­ной М. («путь ис­ти­ны», ут­вер­ж­даю­щий то­ж­де­ст­во бы­тия и мыш­ле­ния, «ибо то, че­го нет, нель­зя ни по­знать, ни вы­ска­зать»). Рас­кры­тие этой кон­цеп­ции оп­ре­де­ли­ло по­сле­дую­щее раз­ви­тие всей ев­роп. М. В фи­ло­со­фии Пла­то­на она вы­сту­па­ет как бес­пред­по­сы­лоч­ное ин­туи­тив­ное зна­ние умо­по­сти­гае­мо­го «под­лин­но­го» бы­тия веч­ных не­из­мен­ных идей, при­ча­ст­ных выс­ше­му транс­цен­дент­но­му на­ча­лу – сверх­бы­тий­но­му не­из­ре­чен­но­му Бла­гу, или Еди­но­му.

«Пер­вая фи­ло­со­фия» Ари­сто­те­ля, ис­сле­дую­щая пер­во­на­ча­ла, или «пер­во­при­чи­ны» (греч. ἀρχαί) бы­тия как та­ко­во­го, об­ра­зу­ет вме­сте с ма­те­ма­ти­кой и «фи­зи­кой» (уче­ни­ем о при­ро­де – «вто­рой фи­ло­со­фи­ей») трие­дин­ст­во тео­ре­тич. на­ук и ото­жде­ст­в­ля­ет­ся с «тео­ло­ги­ей», пред­мет ко­то­рой – «веч­ные», «обо­соб­лен­ные» и «не­под­виж­ные» сущ­но­сти [пред­мет фи­зи­ки – «обо­соб­лен­ные и под­виж­ные» сущ­но­сти, ма­те­ма­ти­ки – «не­обо­соб­лен­ные (аб­ст­ракт­ные) и не­под­виж­ные»]. Ари­сто­те­лев­ское уче­ние о транс­цен­дент­ном Пер­во­дви­га­те­ле, от ко­то­ро­го «за­ви­сят все­лен­ная и при­ро­да» и к ко­то­ро­му всё стре­мит­ся как к выс­ше­му бла­гу и ко­неч­ной це­ли, по­слу­жи­ло ис­ход­ной точ­кой для ус­вое­ния его М. ср.-век. хри­сти­ан­ской и му­сульманской тео­ло­ги­ей.

Бо­го­сло­вие теи­стич. ре­ли­гий, ста­вя­щее сво­ей це­лью док­три­наль­ное оформ­ле­ние ис­тин сверх­ра­зум­но­го От­кро­ве­ния, ис­поль­зо­ва­ло для это­го мыс­лит. приё­мы ан­тич­ной М. По­след­няя в ка­че­ст­ве умо­зрит. кон­цеп­ции Аб­со­лю­та как сущ­но­сти, пер­во­при­чи­ны и це­ли всех ве­щей вы­сту­па­ла как пред­ва­рит. сту­пень в ос­мыс­ле­нии та­инств ве­ры, как низ­шая «ес­те­ст­вен­ная тео­ло­гия» («свет ес­те­ст­вен­но­го ра­зу­ма», со­глас­но Фо­ме Ак­вин­ско­му), пред­ше­ст­вую­щая т. о. «тео­ло­гии От­кро­ве­ния». Та­кой под­ход к М. дос­ти­га­ет пре­дель­но­го раз­ви­тия в ев­роп. схо­ла­сти­ке 12–13 вв. Ут­вер­жде­ние прин­ци­пи­аль­но­го раз­ли­чия в при­ло­же­нии по­ня­тия бы­тия к Бо­гу и со­тво­рён­ным им ве­щам (вслед за Ибн Си­ной Фо­ма Ак­вин­ский при­ни­ма­ет для твар­но­го ми­ра раз­ли­че­ние сущ­но­сти и бы­тия, не имею­щее мес­та при­ме­ни­тель­но к «про­сто­му бы­тию» Бо­га, сущ­ность ко­то­ро­го и есть его бы­тие) со­че­та­ет­ся в то­миз­ме с при­зна­ни­ем кос­вен­но­го по­сти­же­ния бы­тия Бо­га из бы­тия со­тво­рён­ных им ве­щей (кон­цеп­ция ана­ло­гии су­ще­го).

В фи­ло­со­фии Р. Де­кар­та ин­туи­тив­но по­сти­гае­мое бы­тие мыс­ля­ще­го субъ­ек­та («мыс­лю, сле­до­ва­тель­но, су­ще­ст­вую») ста­но­вит­ся ис­ход­ным пунк­том но­во­ев­ро­пей­ской ме­та­фи­зи­ки. Ес­ли Пар­ме­нид пред­став­лял мысль в оп­ре­де­лён­но­сти бы­тия (без су­ще­го, ко­то­рое мо­жет быть по­мыс­ле­но, нет мыс­ли), то в де­кар­тов­ской М. бы­тие схва­ты­ва­ет­ся в оп­ре­де­лён­но­сти мыс­ли: са­мо бы­тие Бо­га как га­ран­та воз­мож­ной дос­то­вер­но­сти че­ло­ве­че­ско­го по­зна­ния вы­во­дит­ся из при­сут­ст­вую­щей в уме че­ло­ве­ка идеи выс­ше­го со­вер­шен­ст­ва (в ду­хе он­то­ло­гич. до­ка­за­тель­ст­ва бы­тия Бо­га, сфор­му­ли­ро­ван­но­го Ан­сель­мом Кен­тер­бе­рий­ским). Са­мо­оче­вид­ность за­ло­жен­ных в ра­зу­ме че­ло­ве­ка вро­ж­дён­ных идей (из­на­чаль­ных «по­тен­ций» мыс­ли, по Г. В. Лейб­ни­цу), та­ких как идеи Бо­га или ду­ши, ле­жит у Де­кар­та в ос­но­ве М. как уче­ния о «пер­воприн­ци­пах че­ло­ве­че­ско­го по­зна­ния». Един­ст­во и ис­тин­ность зна­ния рас­кры­ва­ют­ся в «яс­ных» и «от­чёт­ли­вых» по­ня­ти­ях, дос­ти­гае­мых, со­глас­но кар­те­зи­ан­ской эпи­сте­мо­ло­гии, по­сред­ст­вом це­пи де­дук­тив­ных вы­во­дов, об­раз­цом для ко­то­рых яв­ля­ет­ся ме­тод ма­те­ма­ти­ки (ха­рак­тер­но из­ло­же­ние ме­та­фи­зи­ки «гео­мет­ри­че­ским ме­то­дом», на­ча­тое Де­кар­том и ши­ро­ко при­ме­нён­ное Б. Спи­но­зой, а за­тем В. Вей­ге­лем). Цен­траль­ное для ра­цио­на­ли­стич. М. 17–18 вв. по­ня­тие суб­стан­ции как са­мо­сто­ят. на­ча­ла (ens a se) по-раз­но­му по­ни­ма­ет­ся в фи­ло­софии Де­кар­та (дуа­лизм «мыс­ля­щей» и «про­тя­жён­ной» суб­стан­ции), в мо­нистич. сис­те­ме Спи­но­зы (пан­теи­стич. ото­жде­ст­в­ле­ние Бо­га и при­ро­ды – «при­ро­ды тво­ря­щей» и «при­ро­ды со­тво­рённой»), в плю­ра­ли­стич. кон­цеп­ции Лейб­ни­ца (мно­же­ст­во суб­стан­ций-мо­над, на­хо­дя­щих­ся в пред­ус­та­нов­лен­ной Бо­гом гар­мо­нии ме­ж­ду со­бой). Тео­рия вро­ж­дён­ных идей и ос­но­вы­ваю­щие­ся на ней кон­цеп­ции суб­стан­ции в ра­цио­на­ли­стич. М. бы­ли под­верг­ну­ты кри­ти­ке пред­ста­ви­те­ля­ми брит. эм­пи­риз­ма 17–18 вв. (Т. Гоббс, Дж. Локк, Д. Юм).

Сис­те­ма­ти­за­тор идей Г. В. Лейб­ни­ца Х. Вольф на­ря­ду с об­щей М., или «он­то­ло­ги­ей» (metaphysica generalis sive on­tologia), ис­сле­дую­щей об­щие оп­ре­де­ле­ния бы­тия, вы­де­лил «спе­ци­аль­ную» М. (metaphysica specialis), пред­став­лен­ную «ра­цио­наль­ной пси­хо­ло­ги­ей», «ра­цио­наль­ной кос­мо­ло­ги­ей» и «ра­цио­наль­ной» (или «ес­те­ст­вен­ной») тео­ло­ги­ей.

С кри­ти­кой этой «дог­ма­ти­че­ской» М. вы­сту­пил И. Кант, ус­мат­ри­вая в ней не­из­беж­ную ил­лю­зию че­ло­ве­че­ско­го ра­зу­ма, вы­хо­дя­ще­го за пре­де­лы воз­мож­но­го для че­ло­ве­ка опы­та и стал­ки­ваю­ще­го­ся с не­из­беж­ны­ми и не­раз­ре­ши­мы­ми ан­ти­но­мия­ми в сво­их по­пыт­ках тео­ре­ти­че­ски по­стиг­нуть ос­но­во­по­ла­гаю­щие идеи тра­диц. М. (мир как це­лое, суб­стан­ци­аль­ность ду­ши, Бог как без­ус­лов­но не­об­хо­ди­мая сущ­ность). Кант от­ри­ца­ет на­ли­чие у че­ло­ве­ка спо­соб­но­сти «ин­тел­лек­ту­аль­ной ин­туи­ции» – не­по­средств. по­сти­же­ния та­ких идей, они иг­ра­ют роль лишь ре­гу­ля­тив­ных прин­ци­пов тео­ре­тич. ра­зу­ма в его стрем­ле­нии к выс­ше­му син­те­зу зна­ния. Ог­ра­ни­чи­вая ком­пе­тен­цию тео­ре­тич. ра­зу­ма, Кант в то же вре­мя по­ла­га­ет, что идеи Бо­га, сво­бо­ды во­ли и бес­смер­тия ду­ши яв­ля­ют­ся нрав­ст­вен­но обос­но­ван­ны­ми по­сту­ла­та­ми «прак­ти­че­ско­го ра­зу­ма», фор­му­ли­рую­ще­го об­щие прин­ци­пы долж­но­го че­ло­ве­че­ско­го по­ве­де­ния («Ос­но­вы ме­та­фи­зи­ки нрав­ст­вен­но­сти», 1785).

Вве­дён­ное И. Кан­том по­ня­тие транс­цен­ден­таль­но­го субъ­ек­та ста­ло ос­но­во­по­ла­гаю­щим в по­сле­дую­щем раз­ви­тии нем. клас­сич. идеа­лиз­ма: аб­со­лют­ное Я у И. Г. Фих­те, ро­ж­даю­щее се­бя и свой объ­ект в ак­те са­мо­соз­на­ния, Аб­со­лют как един­ст­во субъ­ек­та и объ­ек­та в «фи­ло­со­фии то­ж­де­ст­ва» Ф. В. Шел­лин­га, аб­со­лют­ная идея как са­мо­раз­вёр­ты­ваю­щая­ся суб­стан­ция-субъ­ект у Г. В. Ф. Ге­ге­ля. «Нау­ка ло­ги­ки», рас­кры­ваю­щая в про­цес­се диа­лек­тич. са­мо­раз­ви­тия по­ня­тий кон­крет­ное смы­сло­вое со­дер­жа­ние аб­со­лют­ной идеи и зна­ме­ную­щая тем са­мым дос­ти­же­ние «аб­со­лют­но­го зна­ния», и пред­ста­ёт у Ге­ге­ля «соб­ст­вен­но ме­тафи­зи­кой, или чис­той умо­зри­тель­ной фи­ло­со­фи­ей» (су­ще­ст­во­ва­ние «об­ра­зо­ван­но­го на­ро­да без ме­та­фи­зи­ки» Ге­гель упо­доб­лял «хра­му без свя­ты­ни»).

В 19 в. с кри­ти­кой ге­ге­лев­ской фи­лосо­фии и М. во­об­ще вы­сту­пи­ли пред­ста­ви­те­ли разл. те­че­ний – ан­тро­по­ло­гич. ма­те­риа­лиз­ма (Л. Фей­ер­бах), ре­лиг. фи­ло­со­фии эк­зи­стен­ци­аль­но­го ти­па (С. Кьер­ке­гор), ма­те­риа­ли­стич. ис­тол­ко­ва­ния ис­то­рии (К. Маркс), «фи­ло­со­фии жиз­ни» (Ф. Ниц­ше) и осо­бен­но по­зи­ти­виз­ма [О. Конт, Дж. С. Милль, Г. Спен­сер, вто­рой по­зи­ти­визм (эм­пи­ри­ок­ри­ти­цизм) Э. Ма­ха и др.].

Вме­сте с тем с кон. 19 в. про­ис­хо­дит воз­ро­ж­де­ние разл. па­ра­дигм и тра­ди­ций М. и соз­да­ние их об­нов­лён­ных вер­сий в та­ких, напр., на­прав­ле­ни­ях, как нео­то­мизм, нео­ге­гель­ян­ст­во, пер­со­на­лизм, ре­лиг. эк­зи­стен­циа­лизм, от­час­ти в фе­но­ме­но­ло­гии (док­три­на «ре­гио­наль­ных он­то­ло­гий» Э. Гус­сер­ля, фи­лос. ан­тро­по­ло­гия М. Ше­ле­ра) и не­ко­то­рых вет­вях нео­кан­ти­ан­ст­ва. С кри­тич. пе­ре­ос­мыс­ле­ни­ем тра­диц. М. свя­за­ны «но­вая он­то­ло­гия» Н. Гарт­ма­на и «фун­да­мен­таль­ная он­то­ло­гия» М. Хай­дег­ге­ра. При­ме­ча­тель­но, что ан­ти­ме­та­фи­зич. ус­та­нов­ка ана­ли­ти­че­ской фи­ло­со­фии в 1-й пол. 20 в., пре­ж­де все­го ло­гич. по­зи­ти­виз­ма Вен­ско­го круж­ка, по­лу­чив­шая вы­ра­же­ние в сфор­му­ли­ро­ван­ной Р. Кар­на­пом про­грам­ме пре­одо­ле­ния М. по­сред­ст­вом ло­гич. ана­ли­за язы­ка (1931), сме­ни­лась во 2-й пол. 20 в. по­зи­тив­ным об­ра­ще­ни­ем ря­да её пред­ста­ви­те­лей к разл. ас­пек­там М. («Ин­ди­ви­ды. Опыт де­ск­рип­тив­ной ме­та­фи­зи­ки» П. Стро­со­на, 1959, и др.).

В рус. ре­лиг. фи­ло­со­фии кон. 19 – 1-й пол. 20 вв. раз­ра­ба­ты­ва­лись разл. ва­ри­ан­ты ини­ции­ро­ван­ной Вл. С. Со­ловь­ё­вым М. «все­един­ст­ва» (бр. С. Н. и Е. Н. Тру­бец­кие, С. Л. Франк, Л. П. Кар­са­вин, «иде­ал-реа­лизм» Н. О. Лос­ско­го, «кон­крет­ная ме­та­фи­зи­ка» П. А. Фло­рен­ско­го, со­фио­ло­гия С. Н. Бул­га­ко­ва, хри­сти­ан­ский не­оп­ла­то­низм А. Ф. Ло­се­ва).

Метафизический это

Читать PDF
193.63 кб

Свобода как метафизический концепт

Воробьева Елена Юрьевна

Изложены результаты исследования истории происхождения либерально-демократического понимания свободы и ее соотношение с аналогичными концептами, порожденными культурами Востока и России.

Читать PDF
377.61 кб

Абстракция и икона: метафизический реализм в русском искусстве

Левина Т. В.

Цель статьи проследить четкую линию преемственности от иконы к абстракции русского Авангарда.

Читать PDF
488.58 кб

Артикуляция безумия. Обаяние трагического и метафизический жест Фуко

Вавилов Антон Валерьевич

Читать PDF
700.30 кб

Метафизический аспект понятия Церкви в католицизме, протестантизме и православии

И. И. Евлампиев

Читать PDF
101.21 кб

Метафизический конструктивизм. И. И. Лапшин и философия русской послереволюционной эмиграции

Бродский А. И.

В статье рассматривается конструктивистское направление в русской философии начала XX в., одним из представителей которого был известный философ русского зарубежья И. И. Лапшин.

Читать PDF
131.82 кб

2006. 01. 004. Боултер С. Дж. Метафизический реализм как предпосылка зрительного восприятия. Boulter

Луговцов О. В., Панченко А. И., Яковлев В. А.

Читать PDF
205.65 кб

Метафизический историзм фрэнсиса Бэкона

Феллер Виктор Валентинович

В статье рассмотрена интерпретация Ф. Бэконом библейского мифа о шести днях творения.

Читать PDF
366.18 кб

Метафизический анализ эмпирического познания

Кудрявцев-платонов Виктор Дмитриевич

Вторая статья продолжает серию публикаций, представляющих разработку автором философско-методологической системы (главные предметы метафизики Бог, мир духовный и физический), предваряющей корпус работ по философии религии.

Читать PDF
138.06 кб

Теория пространства и движения: физический и метафизический аспекты

Годарев-Лозовский Максим Григорьевич

В настоящей работе констатируется противоречие между представлениями о перемещении физических объектов в пространстве в классической и квантовой механике.

Читать PDF
0.00 байт

Проблема бытия человека и современная медицина (метафизический контекст)

В. А. Балханов, Э. Ч. Дарибазарон

The Problem with Man’s health as an important anthropological constituent a is being considered in this paper.

Читать PDF
722.47 кб

Метафизический подход к концепции ноосферы и ее роли в развитии современной науки, культуры, цивилиз

Гольдшмидт Евгений С.

В статье рассматривается проблема тупика в развитии современной рационалистической, «западной» цивилизации во взаимоотношениях с внешним и внутренним мирами.

Читать PDF
0.00 байт

Метафизический путь

Любимова Т. Б.

Традиция и учение о Единой духовной традиции исходит из принципа изначального единства, объединяющего в себе проявленный и непроявленный миры.

Метафизические прозрения Джорджо де Кирико в Третьяковке • Интерьер+Дизайн

Вслед за ностальгическим проектом «Оттепель» Третьяковская галерея готовит новый выставочный хит. В России впервые открывается ретроспектива Джорджо де Кирико — родоначальника метафизической живописи. 

По теме: «Оттепель» в радужных тонах

Загадочный мир, созданный де Кирико, традиционно привлекает зрителя. На протяжении всей жизни художник обращался к традициям Античности, классическому старому искусству, был увлечен философией Ницше. Кроме того, де Кирико был большим поклонником театрального искусства — зрители московской выставки смогут впервые увидеть костюмы, выполненные им для балета Сергея Дягилева «Бал» 1929 года. 

«Орфей – уставший трубадур». 1970. Фонд Джорджо и Изы де Кирико, Рим.

Театральность — едва ли не главная отличительная черта искусства де Кирико. Безвоздушные пейзажи, в которых, кажется, время застыло навечно, полуденный зной, пустынные улицы с обломками древних памятников и античных масок — его живопись часто называют «иллюстрациями снов» — настолько тонко и порой иронично он «работает» с подсознанием. Позже этот «прием» будет заимствован сюрреалистами и станет основным в их творчестве. 

«Внутренняя метафизика с головой Меркурия». 1969. Фонд Джорджо и Изы де Кирико, Рим

Выставку итальянского авангардиста готовили полтора года. Основным партнером Третьяковки выступил фонд наследников итальянского авангардиста — Джорджо и Изы де Кирико. Зрители увидят более 100 произведений живописи, графики и скульптуры, привезенных из Швейцарии, Франции и Великобритании. 

«Автопортрет в черном свитере». 1957. Фонд Джорджо и Изы де Кирико, Рим.

При жизни де Кирико был известен как крайне самовлюбленный человек, без стеснения называющий себя лучшим художником ХХ века. По словам кураторов, его обращение к традициям Тициана, Рембрандта и Рубенса свидетельствует о том, насколько велико было его желание поставить себя в один ряд с великими мастерами прошлого. Эгоцентризм де Кирико нашел отражение и в экспозиции — представлено несколько автопортретов художника, выполненных в различных манерах. 

«Площадь Италии (Памятник поэту)». 1969. Фонд Джорджо и Изы де Кирико, Рим.

Выставка проходит с 20 апреля до 23 июля 2017 года в залах Третьяковской галереи на Крымском валу. 

Метафизика — по отраслям / доктринам

Введение | Существование и Сознание | Разум и Материя | Объекты и их свойства | Личность и изменение | Пространство и время | Религия и духовность | Необходимость и Возможность | Абстрактные объекты и математика | Детерминизм и свобода воли | Космология и космогония | Основные доктрины

Метафизика — это раздел философии , изучающий природу существования , являющегося и мира .Можно утверждать, что метафизика является основанием философии: Аристотель называет ее «первой философией» (или иногда просто «мудростью») и говорит, что это предмет, который имеет дело с « первопричинами и принципами вещей ».

Он задает вопроса вроде: «Какова природа реальности?», «Как существует мир и каково его происхождение или источник творения?», «Существует ли мир вне разума?», «Как может ли бестелесный разум воздействовать на физическое тело?», «Если вещи существуют, то какова их объективная природа?», «Есть ли Бог (или много богов, или бога вообще нет)?»

Первоначально греческое слово «метафизика» (буквально «после физики») просто обозначало ту часть творчества Аристотеля, которая в своей последовательности шла после тех глав, которые имели дело с физикой .Позже средневековые комментаторы классических текстов неверно истолковали его как то, что выше или выше физического , и поэтому со временем метафизика фактически стала изучением того, что выходит за пределы физики.

Аристотель первоначально разделил свою метафизику на три основных раздела , и они остаются основными разделами метафизики:

  • Онтология (изучение существа и существования , включая определение и классификацию сущностей , физических или психических, природу их свойств и характер изменения )
  • Естественное богословие (изучение Бога , включая природу религии и мира , существование божественного , вопросы о творении и различные другие религиозные или духовные вопросы)
  • Универсальная наука (изучение первых принципов логики и рассуждений, таких как закон непротиворечия )

Метафизика подвергалась нападкам в разное время в истории как бесполезная и чрезмерно расплывчатая , особенно со стороны Дэвида Юма, Иммануила Канта и А.Дж. Эйер. Возможно, будет полезнее сказать, что метафизическое утверждение обычно подразумевает идею о мире или вселенной, которая может казаться разумной , но в конечном счете не поддающейся эмпирической проверке , поддающейся проверке или доказуемой .

Существование (факт или состояние продолжает быть ) аксиоматично (это означает, что оно не опирается ни на что, чтобы быть действительным , и не может быть доказано никакими «более базовыми» посылками ) потому, что оно необходимо для всех знаний и его нельзя отрицать, не признавая его истинности (отрицание чего-либо возможно лишь в том случае, если существует существование).«Существование существует», следовательно, является аксиомой , которая утверждает, что существует что-то , в отличие от ничего .

Сознание — это способность, которая воспринимает и отождествляет существующие вещи. В своей знаменитой формулировке «Cogito ergo sum» («Я мыслю, следовательно, я существую») Рен Декарт утверждал, что сознание является аксиоматической , потому что вы не можете логически отрицать существование своего разума одновременно с использованием вашего сознания. ум, чтобы сделать отрицание.

Однако, что Декарт не прояснил, так это то, что сознание есть способность воспринимать то, что существует , поэтому оно требует чего-то вне себя для того, чтобы функционировать: оно требует и зависит от существования . первенство существования утверждает, что существование первично , а сознание вторично , потому что не может быть сознания без того, что существует для восприятия.Существование не зависит от , делает возможным и является предпосылкой сознания. Сознание не несет ответственности за создание реальности: оно полностью зависит от реальности.

Ранние дебаты о природе материи были сосредоточены на выявлении единого основополагающего принципа (монизм): воду утверждал Фалес, воздух Анаксимен, Апейрон (что означает «неопределенное бесконечное») Анаксимандра , а огонь Гераклита.Демокрит разработал теорию атомов (атомизм) за много столетий до того, как она была принята современной наукой.

Природа разума и его связь с телом также тренировали лучшие мозги на протяжении тысячелетий. Здесь есть большое совпадение с философией разума, которая является ветвью философии, изучающей природу ума , ментальных событий , ментальных функций , ментальных свойств и сознания , и их связь с физическое тело.

В 17 веке Декарт предложил дуалистическое решение, названное Субстанциальный дуализм (или Декартовский дуализм ), согласно которому разум и тело являются полностью отдельными и различными : ментальное не имеет протяженности в пространстве, а материальное не могу думать.

Идеалисты, такие как епископ Джордж Беркли и немецкая идеалистическая школа, утверждают, что материальные объекты не существуют, если не воспринимают (идеализм по существу является монистической, а не дуалистической теорией, поскольку существует единственная универсальная субстанция или принцип).

Барух Спиноза и Бертран Рассел по-разному приняли двухаспектную теорию, называемую нейтральным монизмом , которая утверждает, что существование состоит из единой субстанции , которая сама по себе не является ни ментальной, ни физической , но является способен к умственным и физическим аспектам или атрибутам .

В прошлом веке наука (особенно атомная теория , эволюция , компьютерные технологии и нейронауки ) продемонстрировала множество способов, которыми разум и мозг взаимодействуют физическим способом, но точная природа отношения все еще открыты для обсуждения .Таким образом, доминирующей метафизикой в ​​20-м веке были различные версии физикализма (или материализма), монистического решения, которое объясняет материю и разум просто как аспекта друг друга или производных нейтральной субстанции.

Мир содержит множество индивидуальных вещей ( объектов или частностей ), как физических , так и абстрактных , и то, что эти вещи имеют друг с другом, называется универсалиями или свойствами .Метафизиков интересует природа объектов и их свойств, а также отношения между двумя (см. разделы о реализме и номинализме).

Проблема универсалий возникает, когда люди начинают рассматривать, в каком смысле свойство может существовать более чем в одном месте в одно и то же время (например, красная машина и красная роза). Кажется ясным, например, что есть много красных вещей, но существует ли существующее свойство «красноты»? И если есть такая вещь, как «покраснение», то что это за вещь? См. раздел «Реализм» для дальнейшего обсуждения этого.

Любой объект или сущность есть сумма его частей (см. Холизм). Идентичность объекта , состоящего из других объектов , может быть объяснена ссылкой на идентичность строительных блоков и то, как они взаимодействуют . Дом можно объяснить, сославшись на дерево, металл и стекло, которые комбинируются таким особым образом, чтобы сформировать дом; или его можно было бы объяснить с точки зрения атомов , которые его образуют (см. разделы об атомизме и редукционизме).

Идентичность — это то, что делает сущность определяемой и узнаваемой с точки зрения обладания набором качеств или характеристик, которые отличают ее от сущностей другого типа (фактически, то, что делает нечто тем же самым или разные ). Таким образом, по Лейбницу, если некоторый предмет х тождественен некоторому предмету y , то любое свойство, которым обладает х , будет иметь и y , и наоборот (иначе, по определению, они не будет идентичным).

Аристотелевский Закон Тождества (или Аксиома Тождества ) утверждает, что для того, чтобы существовать, существующее (т. Вещь не может существовать без существования как нечто, иначе она была бы ничем и не существовала бы . Кроме того, иметь идентичность означает иметь единую идентичность : объект не может иметь две идентичности одновременно или в одном и том же отношении.Понятие тождества важно, потому что оно ясно показывает, что реальность имеет определенную природу, что делает ее познаваемой и, поскольку она существует особым образом, в ней нет противоречий (когда каждая из двух идей составляет другое невозможно).

Изменение — это изменение личности , будь то камень, падающий на землю, или бревно, сгорающее дотла. Для того, чтобы изменить (что является эффектом ), необходимо, чтобы воздействовало на ( вызвало ) предыдущим действием. Причинность — это закон, утверждающий, что каждая причина имеет специфическое следствие , и что это следствие зависит от исходных тождеств вовлеченных агентов.

Мы интуитивно осознаем изменение происходящее с течением времени (например, дерево теряет лист). Древние греки заняли несколько крайних позиций в отношении природы изменений: Парменид отрицал то, что изменение вообще происходит, а Гераклит считал, что изменение вездесуще .

В настоящее время существуют три основные теории, занимающиеся проблемой изменений:

  • Мереологический эссенциализм предполагает, что части объекта являются существенными для него, и, следовательно, что объект не может сохраняться через какое-либо изменение своих частей.
  • Пердурантизм утверждает, что объекты фактически являются 4-мерными объектами, состоящими из серии временных частей , подобно кадрам фильма (тогда он рассматривает дерево как серию стадий дерева ).
  • Эндурантизм , с другой стороны, утверждает, что целый объект — и тот же самый объект — существуют в каждый момент своей истории (так что одно и то же дерево сохраняется независимо от того, сколько листьев оно теряет) .

Традиционная позиция реалистов состоит в том, что время и пространство существуют независимо от человеческого разума. Идеалисты, однако, утверждают, что пространство и время являются ментальными конструкциями , используемыми для организации восприятий , или в противном случае нереальны .

Декарт и Лейбниц считали, что без физических объектов «пространство» было бы бессмысленным, потому что пространство — это основа, на которой мы понимаем, как физические объекты связаны друг с другом. Сэр Исаак Ньютон , с другой стороны, приводил доводы в пользу абсолютного пространства ( «контейнерного пространства» ), которое может продолжать существовать в отсутствие материи. С работой сэра Альберта Эйнштейна маятник качнулся обратно к реляционному пространству , в котором пространство состоит из отношений между объектами , из чего следует, что оно не может существовать в отсутствие материи.

Хотя Парменид полностью отрицал течение времени в древние времена, позднее его поддержал британский идеалист Дж.М.Э. McTaggart (1866–1925), многие споры как в философии, так и в физике были сосредоточены на направлении времени ( «стрела времени» ) и на том, является ли оно обратимым или симметричным . Что касается того, сохраняются ли объекты с течением времени, то применяется описанная выше дихотомия эндюрантизм / пердурантизм .

Богословие — это изучение Бога и природы Божественного . Иногда это считается отдельной ветвью философии, Философией религии (подробнее см. В этом разделе). Он задает вопроса, таких как:

В рамках западной философии философия религии и теология в целом достигли своего пика в средневековых христианских школах мысли, таких как схоластика.

необходимый факт истинен во всех возможных мирах (то есть иначе мы и представить не могли). возможный факт — это факт, который верен в каком-то возможном мире, даже если не в реальном мире . Эта идея возможных миров была впервые представлена ​​Готфридом Лейбницем, хотя с тех пор другие рассматривали ее гораздо более подробно, в частности, американский философ-аналитик Дэвид Льюис (1941–2001) в своей теории модального реализма.

Понятие необходимости и случайности (другой термин, используемый в философии для описания возможности чего-либо, происходящего или не происходящего) также занимает центральное место в некоторых аргументах, используемых для оправдания существования или несуществования Бог , в частности Космологический Аргумент от Непредвиденных обстоятельств (подробнее см. Раздел Философия религии).

Некоторые философы считают, что существует абстрактных объекта (например, числа , математических объекта и вымышленных объекта) и универсальных объекта (свойства, которыми могут обладать несколько объектов, такие как «краснота» или «квадратность»). «), оба из которых вне пространства и времени и/или каузально инертны .

Реализм, лучшим примером которого является Платон и его Платонические формы , учит, что универсалии действительно существуют независимо и каким-то образом предшествуют миру.

С другой стороны, номинализм считает, что на самом деле нет такой вещи как абстрактные объекты, которые реально существуют только как имена , потому что один объект не может существовать в нескольких местах одновременно .

Умеренный реализм, поддерживаемый, в частности, Аристотелем, пытается найти некую золотую середину между номинализмом и реализмом и считает, что не существует сферы как таковой, в которой существуют универсалии, а скорее они расположены в пространстве и времени, где бы они ни находились. они оказались манифестами . Концептуализм , учение о том, что универсалии существуют только внутри разума и не имеют внешней или субстанциональной реальности , также является промежуточным решением.

Другие позиции, такие как Формализм и Беллетристика , не приписывают никакого существования математическим объектам и являются антиреалистическими.

Философия математики пересекается с метафизикой в ​​этой области.

Детерминизм — это философское положение о том, что каждое событие, включая человеческое познание, решение и действие, каузально детерминировано непрерывной цепью предшествующих событий.Таким образом, в любой момент существует только одно физически возможное будущее , и никогда не происходит случайных , спонтанных , таинственных или чудесных событий.

Это постулирует, что не существует такой вещи, как Свобода воли , когда рациональные агенты могут осуществлять контроль над своими действиями и решениями. Инкомпатибилисты (или Жесткие детерминисты ), такие как Барух Спиноза, рассматривают детерминизм и свободную волю как взаимоисключающие .Другие, названные компатибилистами (или мягкими детерминистами ), такие как Томас Гоббс, считают, что эти две идеи можно последовательно примирить.

Следует отметить, что детерминизм не обязательно означает, что человечество или отдельные люди имеют влияние на будущее (это известно как Фатализм ), просто уровень влияния людей на свое будущее сам зависит от настоящего и прошлого .

Космология — это раздел метафизики, изучающий мир как совокупность всех явлений в пространстве и времени . Исторически это часто основывалось на религии; в современном использовании он обращается к вопросам о мире и вселенной, которые выходят за рамки физической науки. Космогония имеет дело конкретно с происхождением вселенной , но эти две концепции тесно связаны.

Пантеисты, такие как Спиноза, считают, что Бог и вселенная одно и то же .Панентеисты, такие как Плотин, верят, что вся вселенная является частью Бога , но что Бог больше вселенной. Деисты, такие как Вольтер, считают, что Бог создал вселенную, привел все в движение и больше не имел к этому никакого отношения. См. раздел «Философия религии» для более подробной информации.

Под заголовком «Метафизика» основные доктрины или теории включают:

Может ли метафизика помочь нам исцелить мир?

Удивительно и парадоксально, что я думаю о метафизике.Мне никогда не было приятно представить, что трансцендентный источник силы направляет и влияет на этот мир. По моему опыту, потусторонние чувства обычно были результатом пищевого отравления. Но когда наши дни столь же суровы, как сейчас, когда обычные формы беспокойства кажутся недостаточными, наши мысли естественным образом обращаются к необычным средствам борьбы. Возможно, именно поэтому я в последнее время думаю о метафизике.

Есть любопытные параллели между метафизикой и искусством.Оба придерживаются радикально противоположных форм мышления: мистицизма и разума. Тем не менее, трудно примириться с тем, как мистические верования могут существовать, а тем более процветать, на том же интеллектуальном уровне, что и критическое мышление. Возможно, именно поэтому метафизика и искусство принципиально парадоксальны.

Но парадокс ослабевает (оттенок), если принять во внимание черту, общую и мистицизму, и разуму: отказ принять то, что обычно представляется как , всем, что есть . Таким образом, несмотря на то, что существует бесчисленное множество способов противопоставления критической мысли мистицизму, их также связывает их общая неприязнь ко всем разновидностям догматического мышления, принятие этой реальности как единственной, достойной того, чтобы быть реальной.

Хильма аф Клинт, Десять крупнейших, № 4, Юность , 1907, бумага, масло, темпера, наклеенная на холст, 3 × 2,3 м. Предоставлено: © Stiftelsen Hilma af Klints Verk, Стокгольм; фотография: Альбин Дальстрём/Moderna Museet

Метафизика — это разновидность философии, которая берет понятия в качестве своих объектов, рассматривая их так, как будто они существуют независимо от нашей способности формулировать их в нашем уме и обитают на плане существования за пределами нашего. Субстанциальный и стойкий характер этих понятий понимается как превосходящий все в этом мире.Философы утверждали, что метафизические понятия породили и поддерживают все сущее, наделив этот мир его высшим смыслом и назначением.

В своем зарождении в Древней Греции метафизика, возможно, была секуляризацией религиозного мышления. Такие понятия, как «добро» или «разум», пытались заменить богов и других сверхъестественных существ в качестве причины и цели — альфы и омеги — земного существования. Этот секуляризирующий импульс также отражал тот факт, что чем больше мы боремся с концепциями, тем больше мы склонны со временем развивать ментальные привычки, соответствующие тому, что мы называем рассуждениями.Это включает в себя способность делать выводы на основе наблюдений и понимать причинно-следственные связи. Метафизика оказывала рационализирующее воздействие на теократии, управляемые тиранами и жреческими классами, утверждавшими, что они помазаны божественными силами. Мышление предлагалось как альтернатива поклонению догме.

Но, вероятно, начиная с Платона, эта растущая способность рассуждать сама по себе стала догматической. Он также не смог преодолеть центральный парадокс, лежащий в основе его доктрины: как можно считать богатую и разнообразную природу опыта менее достойной нашего поклонения, чем что-то столь же абстрактное и неосязаемое, как понятия? И что, по правде говоря, поддерживает концепции господства над нами и нашим восприятием мира, учитывая то, как они сами выводятся из опыта?

Чарльз и Рэй Имз, Powers of Ten , 1977, кадры из фильма.Предоставлено: © Eames Office LLC

Эта непримиримость между этими двумя аспектами существования — понятием и опытом — и делает метафизическое мышление таким просветляющим. Вещи, которые парадоксальны, не бесполезны, потому что они не имеют смысла. Наоборот, именно это делает их бесценными. Непримиримость — это то место, где действительно обретается понимание. Когда мышление становится активным опытом, оно имеет тенденцию создавать возможности для рассмотрения, которые не были ни очевидны, ни заданы первоначальными понятиями.Настоящие мысли возникают, когда все предлагаемые решения неверны или отвергнуты.

Парадоксальность метафизики привела различных мыслителей и поэтов к особому пониманию понятий вообще: они функционируют так, как будто они вневременны. Если утверждение о том, что мы должны испытать вещь, прежде чем сформулировать понятие о ней, верно, то в понятии интересно то, как — как только оно появляется в уме — оно больше не нуждается в конкретном переживании, из которого оно было получено. выведено, чтобы быть действительным.

Например, как только мы узнаем яблоко на опыте, понятие яблока остается в нашем сознании действительным, даже если мы сталкиваемся с яблоками, которые радикально отличаются друг от друга, или мы никогда больше не увидим яблоко. Если опыт можно определить как то, как мы воспринимаем то, что существует во времени, представление о том, что понятия функционируют так, как если бы они были вне времени, на самом деле означает, что понятиям не нужно обращаться к опыту для обоснования постфактум.

Идея о том, что великие произведения искусства и литературы отличаются тем, что они выражают «вневременные» качества, отражает эту динамику.Согласно этому убеждению, формы выражения, которые не соответствуют этому понятию «величия», считаются недостойными, потому что они не отстаивают достоверность исходного опыта, из которого было получено это понятие.

Эмма Кунц, Werk-Nr. 004 , без даты, карандаш и масляный мелок на миллиметровой бумаге, 1 × 1 м. Предоставлено: © Emma Kunz Zentrum

Здесь метафизическое мышление становится жестоким. Ибо, если можно утверждать, что понятия проявляют высшую реальность, то все, что составляет пережитый опыт, должно, следовательно, считаться низшим.Опыт рассматривается как низшая реальность, потому что он существует во времени и изменяется во времени. В метафизике опыт используется просто для оправдания того, что выходит за его пределы.

Настойчивая демонизация опыта вкупе с обвинениями в том, что наши сенсорные способности не в состоянии понять, «что действительно имеет значение», является центральным в наследии метафизики. И нетрудно понять, как, однажды установленные в местах власти, концепции могут использоваться для оправдания уничтожения всего, что не соответствует. Низшие существа, живущие низшим существованием, не заслуживают более высоких степеней защиты. Неслучайно самый влиятельный практик метафизического мышления 20-го века также был нераскаявшимся нацистом. Я, конечно же, имею в виду Мартина Хайдеггера.

Стоит ли искупать что-либо в метафизике? Является ли эмпирический мир таким, какой он есть? Одно из самых выразительных предложений, когда-либо сочиненных Теодором Адорно, также является одним из его самых известных из Minima Moralia (1951): «Единственная философия, которую можно практиковать ответственно перед лицом отчаяния, — это попытка созерцать все вещи как они представят себя с точки зрения искупления.Это пришло на ум в связи с серией лекций 1965 года по истории метафизики, где Адорно неустанно исследовал ее непримиримость, пытаясь понять, стоит ли что-то в ней спасать.

Удивительно, но Адорно заявил, что делает это из желания повеселиться . Для него мышление способно вызывать чувство радости — не более, чем мысли, возвышающиеся над тем, что просто есть. Он также утверждал, что спасение того, что осталось от метафизического наследия, освобождает место для мыслей и идей, которым эмпиризм может быть враждебен.Нет сомнений в том, что знания, основанные на фактических данных, полученные в результате наблюдения и опыта, необходимы для нашего общего понимания мира. Эмпирические методы работают. Но также бесспорно то, что эмпирическое мышление склонно враждебно относиться к тому, что не может быть легко постигнуто нашим здравым смыслом или открыто представляет себя с конкретным определением в реальности.

Я думаю, что Адорно освобождает место для того, что мы интуитивно понимаем: что наше существование процветает, в значительной степени, благодаря тому, что нельзя увидеть или измерить внешне.Как невидимая и призрачная тяжесть прошлого, которую мы несем. Или неуловимая привязка отношений между людьми. Или стиль выражения, который исключительно захватывает невыразимое или немыслимое.

«Метафизический опыт» — это фраза, придуманная Адорно для описания того, какой могла бы быть метафизика, если бы она была действительно искуплена. Учитывая, что метафизика так низко относится к опыту, эта фраза — в типичном стиле Адорно — намеренно парадоксальна. Он создал парадокс как приглашение к размышлению.

Хильма аф Клинт, Десять крупнейших, № 6 , 1907 г., бумага, темпера, наклеенная на холст, 3,2 × 2,3 м. Предоставлено: © Фонд Хильмы аф Клинт; фотография: Альбин Дальстрём/Moderna Museet 

Вот как я бы описал метафизический опыт. Во-первых, эмпирический мир принимается всерьез: то, что существует, иными словами, не предполагается нижестоящим по отношению к какому-то плану существования за пределами этого. Понятия, которые являются метафизическими по замыслу, не считаются более важными для этого мира.Вместо этого они рассматриваются с исторической точки зрения, которая выявляет их культурное и политическое происхождение. Это критическое размышление помогает разрушить чары метафизического мышления. Он проливает свет на иллюзорную природу понятий как чистых и вневременных сущностей.

Но мир в его нынешнем виде не принимается как единственное, что есть. Этот существенный отказ можно усилить, культивируя осознание того, что наши сенсорные и интеллектуальные способности все еще развиваются, и освобождая место для спекулятивного мышления как ключевого аспекта нашей изменяющейся природы.

Если позволить этому осознанию развиваться, мир начинает углубляться и расширяться прямо на наших глазах, по мере того как мы становимся более проницательными и чувствительными ко всему, что участвует в его становлении, без влияния чего-либо, что уже не является здесь . Это расширяющееся ощущение того, что значит быть здесь , я бы назвал метафизическим опытом. Это то, что мы чувствуем и думаем, как только мы отказываемся от обязательной концептуальной уверенности в том, что составляет мир.Предоставленный самим себе, но не один. Готовы к переживание, как будто мы встречаем нового друга.

Не помню, думал ли я об этом в прошлом году. Вот почему было так плохо?

Эта статья впервые появилась в фризе , выпуск 211 ​​под заголовком « Мой год метафизического мышления ».

Главное изображение: Эмма Кунц, Werk-Nr. 003 , без даты, карандаш и масляный мелок на миллиметровой бумаге, 96 × 96 см.Предоставлено: © Emma Kunz Zentrum

Настоящий метафизический клуб | Государственный университет Нью-Йорка Press

Примечание к текстам

Повествовательная история метафизического клуба
Джон Р. Шук
Часть I: Наука и прагматизм

Наука и прагматизм: введение
Фрэнк X. Райан

Чонси Райт
Обзор Беркли Чарльза Пирса. The Nation 13 (30 ноября 1871 г.): 355–56
Эволюция путем естественного отбора.Обзор Дарвина и Миварта. North American Review 115 (июль 1872 г.): 1–31
Причина и следствие. 1874 г.
Эволюция самосознания. North American Review 116 (апрель 1873 г.): 245–310
Заметки о нигилизме. Дата 1874 г.

Чарльз Сандерс Пирс
Фрейзер Работы Джорджа Беркли . North American Review 113 (октябрь 1871 г.): 449–72
Мистер Пирс и реалисты. Нация 13 (14 декабря 1871 г.): 386
Фиксация веры. Popular Science Monthly 12 (ноябрь 1877 г.): 1–15
Как сделать наши идеи ясными. Popular Science Monthly 12 (январь 1878 г.): 286–302

Уильям Джеймс
Тейн Об разведке . Нация 15.374 (29 августа 1872 г.): 139–41
Против нигилизма. Датировано 1873 или 1874 годом
Модсли Ответственность за психические заболевания . Atlantic Monthly 34.203 (сентябрь 1874 г.): 364–65
Tait and Stewart’s The Unseen Universe . The Nation 20.517 (27 мая 1875 г.): 366–67
Вундта Grundzüge der physiologischen Psychologie. North American Review 121 (июль 1875 г.): 195–201
Льюис Проблемы жизни и разума . Atlantic Monthly 36 (сентябрь 1875 г.): 361–63
Чонси Райт. The Nation 21 (23 сентября 1875 г.): 194
Замечания по поводу спенсеровского определения разума как соответствия. Журнал спекулятивной философии 12.1 (январь 1878 г.): 1–18
Чувство рациональности. Разум у.с. 4 (июль 1879 г.): 317–46

Г. Стэнли Холл
Философия в Соединенных Штатах. Разум у.с. 4.3 (январь 1879 г.): 89–105
Часть II: Право и прагматизм

Закон и прагматизм: введение
Брайан Батлер

Николас Сент-Джон Грин
Непосредственная и отдаленная причина. American Law Review 4.2 (январь 1870 г.): 201, 203–204, 210–16
Безумие в уголовном праве. Обзор американского права 5.4 (июль 1871 г.): 704–709
Сила воли над поведением. Отчеты по уголовному праву , Том 1 (Нью-Йорк: Херд и Хоутон, 1874 г.), 390
Принцип, согласно которому предполагается, что человек намерен иметь естественные последствия своих действий. Отчеты по уголовному праву , Том 2 (Нью-Йорк: Херд и Хоутон, 1875 г.), 244–46
Обоснованные сомнения. Отчеты по уголовному праву , Том 2 (Нью-Йорк: Херд и Хоутон, 1875 г.), 437

Оливер Венделл Холмс-младший. Кодексы
и правопорядок. American Law Review 5 (октябрь 1870 г.): 1–13
Уведомление Поллока об определении права Остина. American Law Review 6 (июль 1872 г.): 723–25
Примитивные понятия в современном праве. American Law Review 10 (апрель 1876 г.): 422–39
Общее право (Бостон: Little, Brown, 1881 г.), гл. 1, 1–5, 34–38

Джозеф Бэнгс Уорнер
Общий закон Холмса. American Law Review 2 (май 1881 г.): 331–38

Часть III: Разновидности идеализма

Разновидности идеализма: введение
Джеймс А.Хороший

Джон Фиск
Космический теизм. Очерки космической философии (Бостон: Houghton Mifflin, 1874), vol. 2, 411–31

Чарльз Кэрролл Эверетт
Известное и непознаваемое в религии. Унитарное обозрение и религиозный журнал 3 (май 1875 г.): 445–56

Джеймс Эллиот Кэбот
Некоторые соображения о понятии пространства. Журнал спекулятивной философии 12 (июль 1878 г.): 225–36

Томас Дэвидсон
Индивидуальность.Датировано 1878 г. (с 22 октября 1878 г.). В Очерках и воспоминаниях радикального клуба на Каштановой улице, изд. Мэри Элизабет Фиск Сарджент (Бостон: Дж. Р. Осгуд, 1880 г.), 334–38

Борден Паркер Боун
Космическая философия. Обзор Outlines of Cosmic Philosophy Джона Фиске. Methodist Quarterly Review 58 (октябрь 1876 г.): 655–78
Реализм, идеализм и феноменализм. Метафизика: исследование первых принципов (Нью-Йорк: Harper and Brothers, 1882), 450–87

Фрэнсис Эллингвуд Эббот
Бог науки. Научный теизм (Бостон: Little, Brown, 1885), 202–18

Джордж Холмс Ховисон
Является ли современная наука пантеистической? Journal of Speculative Philosophy 19 (октябрь 1885 г.): 363–84

Указатель имен
Указатель предметов

Справочник Routledge по метафизическому заземлению — 1-е издание

Содержание

Введение Майкл Дж. Рэйвен

Часть I: История

1.Древний Фил Коркум

2. аристотелевской Демонстрация Марко Malink

3. Средневековая и современная Margaret Cameron

4. Принцип достаточного основания Fatema Amijee

5. Bolzano Стефан Roski

6. Австро-германские феноменологи Кевин Маллиган

Часть II: Объяснение и определение

7. Зависимость Бенджамин Шнидер

8.Объяснение Martin Glazier

9. Meta-Ground Jon Erling Litland

10. Необходимость Alexander Skiles

11. SKEPTICAL DOBTS KATHRIN KOSLICKI 9292929292929292929292. 13. сорта Кевин Ричардсон

Часть III: Логическая и Структура

14. Логика Франческа Поггиолеси

15. Зернота 9004.Бесконечный спуск Т. Скотт Диксон

17. Строгий частичный порядок Naomi Thompson

18. Пазлы Стефан Крамер

Часть IV: Соединения

19. аналитичности Том Donaldson

20. Причина Дженнифер Ванг

21. Проявление  Стефан Лойенбергер

22. Сущность  Джастин Зилстра

23. Принципиальность  2 7 2 90 Рики Блисс 900Модальность Дэвид Марк Ковач

25. Онтология NOEL B. Saenz

26. Реализм OLLA Solomyak

27. Структура TUOMAS E. TAHKO

27. Структура E. THOOMA V: Приложения

29. Личность Эрика Шуменер

30. Законы метафизики Тобиас Уилш

31. Законы природы Нина Эмери 3 2 90Логические Michaela М. McSweeney

33. Ум Алисса Нея

34. Нормативность Стефани Лири

35. Физикализм Аманда Брайант

36. Семантика Kit Fine

37. Социальные Сущности Ася Пассинская

Основной словарь земли

Метафизика: что это такое? Почему это важно сегодня?

Какова фундаментальная природа реальности? Сколько времени? Что такое космос? Есть ли Бог? Является ли мир вокруг нас «реальным»? Что такое изменение? Существуют ли числа? Что такое причинность и может ли быть такая вещь, как «первопричина»? Почему реальность такая, какая она есть? Что значит существование чего-то? Почему существует или ?

Это лишь некоторые из вопросов, которые ставит часто высмеиваемая, умопомрачительная сфера метафизики.Как выразился немецкий философ 18-го века Иммануил Кант:

Метафизика — темный океан без берегов и маяков, усеянный множеством философских обломков.

Что такое метафизика?

Так что же такое — метафизика ? Как и на большинство метафизических вопросов, на этот нелегко ответить. Мы могли бы подумать, основываясь на самом слове, что оно относится к какой-то «мета» версии физики, но это не совсем точно.

«Метафизика» была фактически придумана Андроником Родосским, библиографом работ Аристотеля в первом веке до нашей эры.Андроник стремился классифицировать работы, появившиеся после работ Аристотеля по «физике», и поэтому просто сгруппировал их под названием «После физики» или «Метафизика».

Отложив в сторону его довольно произвольное этимологическое происхождение, мы можем сказать, что слово «метафизика» относится к философскому изучению реальности: метафизика, по сути, пытается установить связную картину того, что реальность в конечном счете есть , и как реальность в конечном счете работает. .

При этом он исследует основные вопросы, касающиеся субстанции, существования, причинности, детерминизма, модальности, онтологии, возможности и небытия, — большинство из которых обсуждались Аристотелем в тех первоначальных трудах, сгруппированных Андроником, а также философами на протяжении всей истории.

Джорджо де Кирико — Загадка осеннего дня , 1910 г., первая и определяющая работа художественного движения Pittura Metafisica (метафизическая живопись).

Если заимствовать известное определение философии американского философа Уилфрида Селларса, то целью метафизики является по существу…

, чтобы понять, как вещи в самом широком смысле этого слова связаны друг с другом в самом широком смысле этого слова.

Конечно, здесь есть пересечение с науками — особенно с физикой, — и мы могли бы подумать, что на самом деле физики, опирающиеся на научные данные и эксперименты, гораздо лучше подготовлены для обдумывания вопросов о фундаментальной природе реальности, чем метафизики, которые зависят от кресла. рассуждений и дедуктивной логики для построения своих теорий.

Но когда дело доходит до реальности, некоторые философы утверждают, что есть вопросы, выходящие за рамки физики (в конце концов, физика исследует то, что мы в состоянии исследовать, а философы давно подозревали, что то, что мы в состоянии исследовать, может не быть всем, что есть). Таким образом, за пределами или прямо на краю сферы действия физики обычно обитают метафизики, неугомонные в своей скрипучей обивке.

Почему что-то существует?

Получите лучшие философские ответы на важные жизненные вопросы с помощью нашего знаменитого курса «Введение в философию».

Учить больше

Быстрый, грязный и отнюдь не надежный способ отличить метафизику от наук состоит в следующем: науки касаются конкретного «как» реальности, метафизика касается общего «что» и «почему».

Например, физики могут исследовать заряд частицы. Метафизик спрашивает, что есть заряд, а что есть частица? Физик может исследовать причинно-следственное взаимодействие частиц. Метафизик пытается охарактеризовать саму причинность.Физик может исследовать происхождение Вселенной и теоретизировать о ее фундаментальных законах; метафизик спрашивает , почему существует вселенная, — и , почему ее законы действуют так, как они действуют. Физик использует математику для выражения теории; метафизик спрашивает, что такое числа (т. е. существуют ли числа на самом деле или это просто полезные фикции). Действительно, онтология — изучение бытия или того, что значит для чего-то существовать, — была ключевым полем битвы для метафизиков на протяжении веков.

Почему есть что-то, а не ничего?

Ученые или математики тоже вполне могут задавать эти вопросы; но когда они это делают, следует признать, что они проводят метафизические исследования, и метафизические позиции не следует принимать как должное.

Например, принцип физикализма — что все, что существует во вселенной, является либо физическим, либо сводится к физическому «веществу» — может показаться здравым смыслом; но на самом деле это метафизическая позиция — та, которую давно оспаривали философы, начиная от Джорджа Беркли, отрицающего существование материи (и заявляющего, что все состоит из «ментального материала»), до современных философов сознания, бросающих вызов физикалистским концепциям разума.

Дело здесь не столько в правильности физикализма, сколько в признании того, что в первую очередь следует вести дебаты, а также в выявлении и проверке любых предпосылок, на которых могут основываться наши теории о мире.

Метафизика — это кроличья нора, с которой многие не согласны. Помимо общих направлений исследований, упомянутых выше, ведутся многочисленные споры о том, чем вообще является или должна быть метафизика, особенно в ее отношении к современной науке. Однако в качестве краткого резюме мы можем сказать, что в основе своей многие проблемы в науке и философии, включая вопрос о том, обладаем ли мы свободой воли, является ли сознание физическим и что такое причинность, по своей природе метафизичны.

Почему сегодня важна метафизика?

Исследование таких абстрактных метафизических вопросов, не поддающихся доказательствам, может показаться бессмысленным. Зачем спорить о вещах, на которые у нас может никогда не быть ответа? Зачем проливать океаны чернил на вещи, столь далекие от повседневной жизни? Зачем вторгаться в то, что сейчас явно принадлежит науке, и пытаться выдвигать грандиозные аргументы и строить сложные теории о фундаментальной природе реальности, ее законах и возникающих свойствах?

Что ж, защитники метафизики могли бы сказать, что только сталкиваясь с ограничениями нашего языка, пытаясь ясно видеть туманные границы нашего знания, мы можем дюйм за дюймом, фут за футом , прогрессировать.

5-дневный курс «Введение в философию»

Изучите тысячелетнюю философию всего за пять дней с помощью нашего знаменитого вводного курса.

Учить больше

Метафизика добавляет уровень концептуальной строгости и ясности, который может только улучшить устойчивость нашего знания: она здесь не для того, чтобы конкурировать с другими областями или заменить их, она здесь как необходимое дополнение к ним в нашем поиске истины о реальности. Действительно, некоторые утверждают, что нет реальной необходимости проводить жесткое различие между метафизикой и науками, поскольку их цели непрерывны и дополняют друг друга.

И кроме того: останавливаться на действительности за жизнью интересно, да и для души полезно. Как говорит Бертран Рассел о философии в целом в цитате, которую легко можно было бы использовать для защиты изучения метафизики в частности:

Философию следует изучать не ради каких-либо определенных ответов на ее вопросы, поскольку никакие определенные ответы, как правило, не могут быть известны как истинные, а ради самих вопросов; потому что эти вопросы расширяют наше представление о возможном, обогащают наше интеллектуальное воображение и уменьшают догматическую уверенность, закрывающую ум от спекуляций; но прежде всего потому, что благодаря величию вселенной, которую созерцает философия, дух также становится великим и становится способным к тому союзу со вселенной, который составляет ее высшее благо.

Дальнейшее чтение

Если вы готовы глубже исследовать темный, но увлекательный мир метафизики, мы собрали лучшие книги по этому предмету, начиная от доступных и вводных обзоров в эту область и заканчивая хладнокровной метафизической классикой от философов разных веков. Нажмите на баннер ниже, чтобы получить доступ к нашему списку литературы по метафизике прямо сейчас.

СПИСОК ДЛЯ ЧТЕНИЯ

Метафизика

10 лучших книг для чтения

Обзор

: Метафизический клуб — Boston Review

«Метафизический клуб: история идей в Америке»
Луи Менанд
Фаррар, Штраус и Жиру, 27 долларов (ткань)

Вклад биографии в интеллектуальную историю зависит от ее способности выражать отношения между формальными идеями, личными качествами и историческими обстоятельствами.Книга Луи Менанда «Метафизический клуб » — коллективная биография, в которой истоки американского прагматизма прослеживаются до набора «изменяющихся предположений», определявших американскую жизнь в течение четырех десятилетий после Гражданской войны, — заслуживает внимательного изучения как вклад в такую ​​историю.

В погоне за «изменяющимися предположениями» книга исследует ошеломляющий набор тем конца девятнадцатого и начала двадцатого века: дарвинизм, американский трансцендентализм, немецкий идеализм, статистику, астрономию, аболиционизм, ассимиляционизм, нативизм, трудовые акции и появление исследовательские университеты, и это лишь некоторые из них.Тем не менее, повествовательное ядро ​​книги сосредоточено на жизни и идеях четырех человек: юриста Оливера Уэнделла Холмса-младшего и философов Чарльза Пирса, Уильяма Джеймса и Джона Дьюи. Эти четверо разделяли и продвигали новое отношение к человеческому исследованию, выраженное, как говорит Менанд, в «идее об идеях»: «все они верили, что идеи не находятся «там» и ждут, чтобы их открыли, а являются инструментами, такими как вилки и ножи. и микрочипы, которые люди изобретают, чтобы справиться с миром, в котором они оказались». Знание, согласно этому способу мышления, социально производится группами, а не отдельными людьми, и «выживание» идей в культуре зависит не от их соответствия миру, а от их «приспособляемости» к преобладающим обстоятельствам.

Как и почему Холмс, Пирс, Джеймс и Дьюи пришли к таким выводам? Ответ Менанда принимает форму серии очень тонких интеллектуальных портретов, которые показывают каждому из четырех идиосинкразический (но отчасти конвергентный) путь развития, в котором их личности представлены наряду с их идеями. Книга содержит множество анекдотов — всегда интересных, иногда захватывающих — о семейном происхождении, социальном положении, политической точке зрения, положении в обществе, профессиональной зависти, личных вкусах, личных привычках и так далее.Для Менанда такая инклюзивность — вопрос интеллектуального метода, а не личной похотливости. Представляя идеи как глубоко укоренившиеся в обстоятельствах — «пропитанные личными и социальными ситуациями, в которых мы их находим», — а не в великолепной интеллектуальной изоляции, Менанд попытался написать историю прагматизма на его собственных условиях. Прагматики, утверждает он, «полагали, что идеи не развиваются в соответствии с какой-то собственной внутренней логикой, а полностью зависят, как зародыши, от своих носителей-людей и окружающей среды.Интерпретация Менандом этого утверждения делает особый акцент на «людях-носителях». Его «история идей в Америке» представляет собой отчет об отличительных личностях и биографическом опыте. Эта драматизация человеческой культуры помогает объяснить популярность The Metaphysical Club . : ее биографические портреты прекрасно подходят для чтения, а ее успех в качестве популярной истории уже обеспечен. Осыпанная похвалами критиков, книга скоро появится на аудиокассете. До сих пор большинство дискуссий вокруг «возрождения прагматизма» в современной американской мысли остались в университетах.То, что книга Менанда уже вывела это сложное философское движение в более широкое культурное поле, — немалое достижение.

Тем не менее, в качестве упражнения на общественный разум, The Metaphysical Club самые сильные стороны являются также его сигнальными слабостями. Поскольку он укореняет развитие прагматизма в идиосинкразии личностей его прародителей, Менанд затрудняется объяснить, как и почему эти разные мыслители сошлись на наборе тесно связанных идей. Он пытается подчеркнуть два биографических опыта, которые, как говорят, пережили все четверо мужчин — Гражданская война в США и недолговечный «метафизический» дискуссионный клуб, названный в названии, — но ни одно из объяснений не является убедительным.Более того, столь основательно локализуя прагматизм в конкретных личностях и биографиях, Менанд уменьшает свою способность объяснить его как совокупность идей, имеющих широкое историческое и современное значение.

Драматические эпизоды Гражданской войны вводят Метафизический клуб, и закладывают основу для интерпретации Менандом прагматизма как философской реакции на абсолютистский характер конфликта. «Холмс, Джеймс, Пирс и Дьюи стремились свести идеи, принципы и убеждения к человеческому уровню, потому что хотели избежать насилия, которое они видели скрытым в абстракциях», — настаивает Менанд.«Это был один из уроков, которые преподала им Гражданская война». Таким образом, Оливер Венделл Холмс-младший, солдат Союза, стал рассматривать войну как «центральный опыт» своей жизни и точку опоры своих философских обязательств перед неопределенностью. Участник исключительно кровопролитных сражений, трижды раненый Холмс впоследствии носил на себе глубокие физические и душевные шрамы. В конце концов, как выразился Менанд, война «изменила его взгляды на природу взглядов» и «заставила его потерять веру в убеждения».

Последующие попытки Менанда сохранить моральное напряжение войны и ее интеллектуальное воздействие часто кажутся вынужденными.Когда юный Уильям Джеймс решил сопровождать гарвардского зоолога Луи Агассиса в экспедиции в Бразилию, он, по словам Менанда, на самом деле выбирал службу на войне, «в каком-то смысле». Присоединение к Агассису, усердно выстраивавшему полигенную иерархию рас, означало, кроме того, что Яков выбрал «неправильную сторону». Менанд также пытается найти связь между идеями Джона Дьюи и Гражданской войной и не находит ничего, кроме того факта, что его отец, Арчибальд Дьюи, записался на сторону Севера, служил все это время и оставался убежденным республиканцем на протяжении всей своей жизни.

Кровь войны вполне могла смыть раннюю веру Холмса в неотвратимость аболиционизма и, в конечном счете, любую другую уверенность: «[Время]», — сказал Холмс, не соглашаясь в деле Abrams v. веры». Но «великий урок, который, как он думал, преподала ему война», не относился напрямую к другим, включая его друга Уильяма Джеймса. В самом деле, свидетельства Менанда о роли Гражданской войны иногда настолько скудны, что он принуждает на вооружение разрозненные аналогии.Во время поездки в Бразилию Джеймс перенес «своего рода рану»: оспу. Что касается Дьюи, Менанд связывает его развитие как прагматичного интеллектуала с разговорами с реформатором Джейн Аддамс о забастовке Пуллмана, еще одном из, казалось бы, неразрешимых политических и моральных конфликтов, с которыми столкнулись мыслители конца девятнадцатого века. Менанд предполагает, что Дьюи в первую очередь так интересовался общественными делами, он обязан уроку, полученному Гражданской войной. Только этот урок кажется противоположным Холмсовскому. Сразу после объяснения воинственного энтузиазма Арчибальда Дьюи Менанд указывает, что Джон Дьюи вырос «в семье с культурой социальных обязательств.Его отец был «несгибаемым республиканцем всю свою жизнь». По свидетельству Менанда, Арчибальд Дьюи не только придерживается именно тех принципиальных убеждений, которым Холмс больше всего не доверял, но и передал эти ценности своему сыну. сложности делают толковательный акцент Менанда на войне неубедительным. На первых страницах книги северный аболиционизм в целом означает токсичность великих идей. К концу книги аболиционизм выступает не столько как аналитическая конструкция, сколько как неопределенный литературный троп.Война наполняет «историю» чувством драматизма, хотя кажется менее способной объяснить появление прагматизма как устойчивого коллективного явления.

Если общая реакция на Гражданскую войну не объясняет общую привлекательность прагматизма для мыслителей с такими разными личностями и взглядами, то не объясняет и общее членство в недолговечном «метафизическом клубе» в Кембридже. Читатель, который пролистает двести страниц, чтобы найти вклад, внесенный клубом, обнаружит, что для двух главных фигур книги он имел лишь незначительное интеллектуальное значение.Холмс «вероятно, не был частым участником дискуссий в Метафизическом клубе», и «Джеймсу не нужен был Метафизический клуб, чтобы прийти к выводу о природе верований». Присутствие Чарльза Пирса и коллеги-философа Чонси Райта (чей алкоголизм представлен как решающий фактор его философских неудач) дает Менанду самые веские причины представить «основание» клуба как веху в долгой истории прагматизма. . Тем не менее, даже Пирс и Райт «выдержали почти тысячу близких споров, регулярных схваток по поводу философии [Джона Стюарта] Милля… до того, как был основан Метафизический клуб.«Возможно, — наконец говорит Менанд, — клуба вообще никогда не существовало».

Менанд постоянно напрягает историческую и философскую интерпретацию на службе персонализированной анимации. В то время как он дает исчерпывающий отчет о борьбе Чарльза Пирса с неопределенностью смысла и ошибочностью убеждений, вера Менанда в персонализированный контекст заставляет его отодвигать опубликованные работы Пирса по этой теме в поисках биографического момента единства. «Что значит, — спрашивает Менанд, — сказать, что утверждение «истинно» в мире, всегда подверженном «определенным отклонениям»?» но затем предлагает совершенно умозрительный ответ: «Пирс получил намек на то, как можно ответить на этот вопрос, от другого члена Метафизического клуба, Николаса Сент-Луиса.Джон Грин». Вдохновленный критикой Грина правовой концепции «непосредственной причины» — так гласит история — Пирс был вдохновлен на написание статьи о «практических аспектах» человеческого исследования, которую он прочитал на последнем собрании клуба. Менанд не может сказать наверняка, однако он указывает, что чтение этой статьи заняло центр прагматического мышления, ее содержание — позже подробное в книге Пирса «Как сделать наши идеи ясными» — быстро распространилось на другие. по каналам прямым и непрямым.Однако то, что не существует никаких записей, документирующих деятельность клуба, кроме собственных фрагментарных воспоминаний Пирса, на самом деле означает, что Пирс мог читать практически все.

Более важным, чем конкретные выводы, которые Менанд делает из войны или из предполагаемого существования метафизического клуба, бремя биографических аргументов книги, которые обнаруживают причинно-следственные связи в непосредственных сферах жизни этих мыслителей, делает личное прозрение движущей силой. интеллектуального развития.Такое личное откровение прекрасно, насколько это возможно. Но часто ему не удается отодвинуть идеи достаточно далеко от отдельного мыслителя, чтобы дать им свободу действий.

Самые приятные моменты в Метафизическом клубе происходят, когда эмоциональная линия одного из персонажей встречается с выражением идеи. Например, когда обнаруживается, что Холмс превращает свой военный опыт в философию юриспруденции. Или когда Чарльз Пирс и его знаменитый отец, гарвардский математик Бенджамин Пирс, выступили в качестве свидетелей-экспертов в знаменитом судебном процессе Робинсон против США.Манделл.  (Пирсы, согласно Менанду, воспользовались случаем своих показаний в 1867 году, чтобы проверить и продвинуть «закон ошибок», тот самый аналитический инструмент, который впоследствии стал центральным в социальной теории познания Чарльза.)

Но и в такие моменты обычный читатель мечется между назиданием и просветлением. Попытки Менанда контекстуализировать прагматизм в сети личных, социальных и интеллектуальных чувств конкурируют с попытками читателя понять прагматизм как совокупность идей, которые развиваются, просвещаются и добиваются успеха (или терпят неудачу) на своих собственных условиях.Менанд часто кажется слишком впечатлен интимной вечеринкой интеллектуальной жизни девятнадцатого века, со всеми ее совпадениями и связями, и недостаточно внимателен к аргументам. Типичный отрывок начинается так: «В 1888 году в поезде, направлявшемся в Кливленд для участия в научном собрании, [Франц] Боас заговорил с человеком, сидевшим рядом с ним, который в конце поездки предложил ему Работа. Дружелюбным пассажиром был Дж. Стэнли Холл, набиравший для недавно открытого Университета Кларка. Боас преподавал в Кларке четыре года», и так далее.Интуитивность многое добавляет к эстетическому ощущению книги, но мало к ее объяснительной силе.

Несомненно, перенося часть действия в развитии прагматизма от его абстрактно-философского наследия к странным личностям, войнам и судебным процессам, Менанд предлагает читателям историю, иногда одновременно захватывающую и поучительную. Однако столь же несомненно и то, что эта «история идей» часто перегружена зарослями личности и обстоятельств. Рассмотрим, например, изображение Менандом вражды между критиком Рэндольфом Борном и его бывшим учителем Джоном Дьюи.Менанд замечает, что Дьюи рассердился из-за рецензии Борна на книгу, введение к которой Дьюи написал, а затем записывает поддержку Дьюи войны в 1917 году (повод для их вражды). Резюмируя обе темы, он говорит: «Моментальная защита [Дьюи] насильственных средств во время Первой мировой войны — своеобразный эпизод в его карьере, но его реакция на обзор Александра еще более своеобразна». Его недовольство Борном может показаться «странным», учитывая кроткий нрав Дьюи и его неспособность понять, что книга Александра может оскорбить Борна по личным причинам.Но являются ли поддержка Дьюи войны и его личная бесчувственность следствием одного и того же «странного»? Действительно ли эти два примера интеллектуального характера Дьюи так соизмеримы? Участие в его прагматизме само по себе жизненно важно для оценки его достоинств, не в последнюю очередь потому, что поддержка Дьюи Первой мировой войны вряд ли может быть понята как «мимолетная». Менанд мог представить связь между прагматическими философскими взглядами Дьюи и его политикой военного времени любыми способами.Противоречие? Логическое следствие? Выборное родство? Почти все улучшит «своеобразное», характеристику, которая не допускает реального ответа.

Мало того, что широкие исторические объяснения становятся все труднее поддерживать, когда Менанд спускается к идиосинкразическим деталям частной жизни, но и его сосредоточенность на этих деталях не помогает оценить прагматизм как философское мировоззрение. Безусловно, такое размытие контекстов составляет целенаправленный аспект вклада Менанда в интеллектуальную биографию, его общепризнанное «утверждение о природе интеллектуальной культуры».«Но есть и другие способы историзации прагматизма, столь же внимательные к его контекстуальным сомнениям, которые кажутся более подходящими для задачи интеллектуальной оценки»

.

В 1942 году К. Райт Миллс, тогда 26-летний социолог, только что закончивший Висконсинский университет, завершил интеллектуальную историю прагматизма с точки зрения, в которой также подчеркивался социальный характер знания. Миллс считал прагматиков своими интеллектуальными «крестными отцами». Действительно, основные черты и проблемы его послевоенной социальной критики, выраженные в популярных книгах, таких как «Белые воротнички», (1951) и «Властная элита», (1956), исходили из приверженности их антиметафизическим предпосылкам.Тем не менее, именно его самая ранняя работа «Социологический отчет о прагматизме» лучше всего проливает свет на контраст того, что теряется в в высшей степени персонализированном подходе Менанда к предмету.

«Социологический отчет о прагматизме» утверждал, что для понимания работ Пирса, Дьюи и Джеймса непременно нужно понимать их биографии — «человеческих носителей и окружающую среду». Однако, более конкретно, нужно знать, как их биографии пересекались с решающими, крупномасштабными изменениями в американской социальной структуре, которые сформировали и поддержали их идеи.Например, Миллс утверждает, что экспериментаторский прагматизм Дьюи развился из его институциональных контактов с квалифицированными торговцами, учеными и недавно получившими профессиональную подготовку учителями, каждый из которых обитал в динамичном профессиональном контексте, требующем гибкого использования интеллекта, рационального мышления и умелого манипулирования символами. материал. Этот отчет не приписывает прагматизм Дьюи ни интеллектуальной восприимчивости человека, ни «внутренней логике» его философского наследия, но, тем не менее, успешно демонстрирует социальную и моральную значимость прагматического эксперимента.Предлагая своей читающей публике доступ к различным развивающимся сферам социальной и профессиональной жизни, Миллс утверждает, что Дьюи «помогал строить и работал в условиях возросшего распространения шансов на восхождение сыновей фермеров и бизнесменов к профессиональной карьере». Сверху он столкнулся с «новыми руководителями образования и позолоченными филантропами, которые были финансовыми повивальными бабками» для исследовательских университетов конца девятнадцатого века, то есть для новых университетов, где он преподавал. Рядом с ним появился новый класс студентов и академиков, людей, продвигающихся вверх в более изменчивой экономике и обществе.Эпохальные преобразования в американской профессиональной структуре «послужили основой для многих недавно основанных институтов», которые, в свою очередь, послужили основой для прагматизма Дьюи. Таковы были его «прямые детерминанты», по словам Миллса.

Менанд убедительно пишет об университетах Вермонта, Мичигана и Чикаго, Гарварде, университете Джона Хопкинса, Колумбии и других институциональных опорах новой профессиональной социальной структуры. Но даже здесь Менанд меняет приоритеты Миллса. Социолог настаивал на том, что «механика и структуры, составляющие институциональную основу интеллектуальной среды, «действуют за спиной» участвующих в них индивидов.«Литературный критик представляет идеи через переходы интенционального, беззаботно личного.

Наиболее важные последствия противопоставления «Социологического описания прагматизма» и Метафизического клуба — в остальном дополняющих друг друга проектов — превосходят различия между социологией и английским языком. Ибо Миллс и Менанд имеют популярность, выходящую за рамки соответствующих дисциплин. Менанд пишет для двух самых влиятельных органов современной американской интеллектуальной культуры: The New York Review of Books и The New Yorker.  Как и Миллс до него, Менанд помогает преломлять характер публичного разума в своем поколении. В течение десяти лет после того, как Миллс завершил свое исследование предмета, он утверждал, что американский прагматизм может стать обновленным «нервом прогрессивного мышления» не больше, чем викторианский марксизм. Миллс утверждал, что экспериментальная теория действия Дьюи была проверена на тех «свободных профессионалах», которые находились «преимущественно вне рационализированных структур, в которых действие индивидов сталкивается с решениями, и почти по определению решениями, включающими новые факторы, которые появились на горизонте актора. и путь.Таким образом, упадок субстанциональной рациональности, доступной профессиональной публике «белых воротничков» Дьюи, означал уменьшение возможностей для реализации его теории действия. Социальная философия, однако, твердо придерживалась первой посылки, которой руководствовались его ранние работы: поскольку структуры и институты обладали определенной властью в американской цивилизации, именно структуры и институты заслуживали критического изучения.В этом убеждении Миллс присоединился к целому послевоенному поколению, заинтересованному в том, чтобы узнать, как «институциональные основы интеллектуальной жизни» повлияли на его основные положения и проблемы.

Метафизический клуб  выражает расстояние, пройденное современными общественными интеллектуалами от этих предположений. Подчеркивая таким образом личные качества, Менанд меньше требует от своих подданных как мыслителей и, следовательно, меньше от своих читателей как критиков. В отличие от Миллса, он оказывается в конце книги, не имея достаточно четких критериев, чтобы дать твердую оценку.Хотя в своем эпилоге он отмечает мощное возрождение прагматизма в конце холодной войны и, таким образом, предполагает, что такая оценка представляет более чем исторический интерес, он не может помочь современным читателям оценить сведение прагматизмом истины к эффективности — правильности представления о его полезности в нашей жизни. «Пока неясно, действительно ли этот образ мышления девятнадцатого века применим в двадцать первом веке», — заключает он после четырехсот сорока страниц обсуждения. Отсутствие острой критической чувствительности отчасти обязано Менандовской персонализации философского.Личные склонности — нерешительность Уильяма Джеймса, дружелюбие Дьюи — ограждены от критики стеной, потому что, в отличие от институтов и занятий, они не передаются коллективно, публично и исторически, поэтому критерии для их оценки материализуются с трудом. Когда идеи так тесно связаны с «невоспроизводимыми личностями», читатель получает мало ресурсов для критического суждения. Менанд действительно предлагает рассмотрение достоинств и недостатков прагматизма. Но его оценка Холмса, Джеймса, Дьюи и Пирса как мыслителей, сжатая в несколько сводных разделов, имеет тенденцию принимать форму декларативных утверждений, которые несут синоптические модификаторы, такие как «в основе», «сводится к минимуму» и «фундаментально».«Проблема не в том, что его оценки обязательно ошибочны. Скорее, они прижаты к полям.

Таким образом, книга Менанда льстит современной чувствительности, которая оставляет мало места для больших идей или независимого морального суждения, но оставляет много мест для драматических личностей. Понятая таким образом, популярная биография интеллектуалов становится транзакцией, связанной с вменением и изложением за счет критики и аргументации. Как показал Миллс, нет никаких сомнений в том, что определенное сужение концептуального пространства между биографическими обстоятельствами и формализованными идеями может совершить акт разоблачения, освещения мыслителя и мысли в свете, делающем их доступными для критики.Однако свет без тепла может привлечь простое историческое созерцание.

 

Метафизическое общество — Философия — Тринити-колледж Дублин

Вы здесь Бакалавриат > Текущие студенты > Метафизическое общество

Метафизическое общество (Метафизз) — настоящее философское общество Тринити, целью которого является предоставление студентам возможности обсуждать философские вопросы в неформальной обстановке.

В Metafizz каждую неделю в течение учебного года проводится доклад известного философа или студента, за которым следует обсуждение и поход в паб.Общество также организует дневные дискуссионные группы (обычно еженедельно) и время от времени вечера фильмов. Metafizz издает ряд журналов по философии для студентов и обычно проводит ежегодный симпозиум.

Членство открыто для всех, кто связан с Колледжем — студентов, аспирантов и сотрудников — и может быть получено на любом собрании Общества или во время недели первокурсников.

Общество имеет собственную постоянно растущую библиотеку философских текстов, которую члены могут брать напрокат.Это может оказаться очень полезным ресурсом, поскольку фонды библиотеки Trinity, особенно во время подачи эссе и экзамена, могут оказаться перегруженными.

Актуальную информацию и контактные данные можно найти на странице Facebook (внешняя). Рядом с кабинетом философии (комната 5009) есть доска объявлений.

Общество: краткая история

Первые годы
Общество было основано в 1929 году под руководством А.А. Люс. В первые годы его члены читали газеты обществу с целью получения отзывов от своих сверстников. Мероприятия общества также включали дебаты, дискуссии и время вопросов. Последними были панельные дискуссии на темы, представляющие философский интерес, такие как «Красна ли роза в темноте?»; или «Философия — это разговор праздных стариков или невежественной молодежи?» Были также приглашены приглашенные докладчики, и перед обществом выступили такие видные деятели, как C.E.M. Джоад, Эрвин Шредингер, Гилберт Райл, Дж.Л. Остин, Джон Маки, Энтони Флю и Бернард Уильямс. Академические платья были обязательными на собраниях, но процедуры не могли быть чрезмерно формальными, поскольку в одном из ранних отчетов о деятельности общества говорится, что общество закупило «большой запас лучшего донегальского poitín».

Возрождение
Общество, похоже, было менее активным в 1980-х и начале 1990-х годов, но с 1997 года оно пережило своего рода ренессанс. Новым дополнением к деятельности общества стало философское кафе.Члены общества встречались раз в неделю или около того, чтобы обсудить тему, представляющую философский интерес, которую кратко представил один человек. Некоторые недавние темы включают: «Хороший Бог или Бог ужасный: отношения между религией и моралью»; «Я» разума: природа личной идентичности» и «Я, я и я: эгоизм и альтруизм». К этому времени общество больше не поставляло poitín, кофе и вино стали предпочтительными закусками. Среди гостей общества в этот период были: философ Роберт Соломон и физик Джулиан Барбур.Общество также организовало экскурсии в места, представляющие философский интерес, такие как Томастаун, графство Килкенни, место рождения Джорджа Беркли и коттедж Витгенштейна в Голуэе.

Настоящее
Metafizz собирается каждый вторник в 19:30 в течение учебного года, чтобы послушать приглашенного философа на определенную тему. Среди недавних гостей Общества: профессор Фолькер Хальбах (Оксфордский университет), доктор Халвард Лиллехаммер (Кембриджский университет), Роберт Миллер (выпускник TCD и бывший член Metafizz), Том Уайман (Университет Эссекса), профессор Дермот Моран (UCD), Др.Джозеф Дикемпер (Королевский университет Белфаста), профессор Джерард Кейси (UCD), доктор Эдди Хайленд (TCD), доктор Найл Коннолли (TCD), Гвендолин Мерфи (TCD), доктор Георг Урих (TCD), доктор Махон О’ Брайен (UCD), д-р Иоахим Ауфдерхайде (Королевский колледж Лондона), профессор Робин Ле Пуадевин (Университет Лидса) и профессор Дэвид Папино (Королевский колледж Лондона).

Помимо еженедельных докладов выдающихся ораторов, Общество проводит еженедельные дискуссионные группы, обычно проводимые по средам.Это возможность для студентов заняться философскими проблемами и поучиться друг у друга в непринужденной обстановке.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.