Графоманов: Недопустимое название — Викисловарь

Сезон охоты на графоманов | Игорь Михайлов | Литературная критика | Топос

 

 

Прежде чем запустить свинцовой очередью крупнокалиберного пессимизма по стае графоманов, коих в наше славное время развелось превеликое множество,  признаемся сами себе: каждый из нас немножечко графоман.

Ну, хоть чуть-чуть? Хотя бы в глубине души? Ибо что такое графомания, как не пристрастие к писательству в буквальном смысле слова?

Правда, толкующий это понятие “Словарь современного русского литературного языка” еще и добавляет: “пристрастие…к многословному бесполезному сочинительству”. А “Современный словарь иностранных слов” уточняет: “болезненное”.

Как давно возникла графомания? Наверное, она была всегда. В среде графоманов встречаются известные и популярные в прошлом имена. Одним из первых графоманов можно назвать, к примеру, римского писателя Гигина, который всего-навсего взял и переписал мифы, собранные каким-то греческим эрудитом. И поставил под ними свою подпись (хотя я и не настаиваю).

Родоначальником отечественной графомании принято считать Дмитрия Ивановича Хвостова:

Нельзя прославиться чужими нам трудами;

Виной себе хулы, или похвал, мы сами.

Пусть образ мой внесут туда, где Россов Царь

Щедротою своей воздвиг олтарь…

О, старые добрые времена! Тогда откровенный и воинствующий графоман был все-таки не так распространен, как сейчас. И, кроме того, он был, ну если и не общественно полезной фигурой, то бесспорно существом в некотором роде необходимым. Поскольку, как писал Ф.Ф. Вигель в своих «Записках»:

«Вошло в обыкновение, чтобы молодые писатели об него оттачивали перо свое, и без эпиграммы на Хвостова как будто нельзя было вступить в литературное сословие; входя в лета, уступали его новым пришельцам на Парнас, и таким образом целый век молодым ребятам служил он потехой».   

К славному племени графоманов можно с полным на то основанием отнести и Василия Васильевича Капниста.

Классический образец болезненной мании являла собой отчасти и фигура  Белинского. По словам Достоевского, «самое смрадное и тупое явление русской жизни». Юлий Айхенвальд в своих «Силуэты русских писателей» писал о том, что «Белинский слишком много цитирует».

Этот ряд может продолжить Николай Чернышевский, Семен Надсон, и, конечно же, Ульянов-Ленин, который как-то в анкетных данных насупротив пункта «профессия» вписал однажды – «литератор». Того, кто осилил все тома им написанного, можно смело внести в красную книгу.

Ну и многие другие. Каждый может пополнять список собственным подбором имен.

Популяция графоманов пополнилась после революции 1917 года. Не даром в советское время количество «литераторов», чьим кумиром и высшим судией по части философии, кино и литературы был Ленин, возросло до невероятных размеров. В литераторы шли чуть ли не по разнарядке. А сама литература стала такой же распространенной и массовой профессией, как строитель или сантехник. Возник даже Литературный институт, к большому недоразумению существующий и поныне.

Евгений Баратынский написал однажды:

Мой дар убог, и голос мой не громок…

В Дневниках Пришвина есть строчки, в которых русский писатель на склоне своей творческой деятельности подсчитывает, сколько из написанного им останется в литературе. И приходит к грустному выводу: мало.

Эти не сомневаются. Они пришли не думать, а действовать. Писать, тоннами, томами, собраниями сочинений.

Особенно расплодился графоман в Интернете. Сайтов, где он плодиться, превеликое множество: проза.ru, Самиздат и т.п.

Мне рассказывали, что на прозе.ruесть некий завсегдатай – Петр Свирь. У него в активе 280 (!!!) худ. произведений и 13000 (тринадцать тысяч!) читателей.  

Как говорится, желающие могут ознакомиться.

На первый, поверхностный взгляд, графоман в массе своей — существо слабое, беззащитное и безвредное, и даже доброе, обремененное массой комплексов. Да и страсть к сочинительству – не самая страшная из смертных грехов.

Как правило, Он — что-то вроде паучка, гусеницы или мотылька, весело порхающего возле настольной лампы. Бедный и несчастный, вот-вот обожжет себе серые крылышки. Проживет не более суток. А после — погрузится в мертвую воду вечного забвения. Вместе с ворохом исписанных мелким убористым почерком пожелтевших от времени и желчной неудовлетворенностью окружающим миром бумаг.

И все-таки, несмотря на то, что у каждого свои тараканы в голове, есть и у отечественного графомана свои отличительные, типические, черты.   

Один из основных – это отсутствие вкуса. Графоман пишет упоенно, помногу, но все, к чему он прикасается, не преображается, в лучшем случае остается сырьем.

Графоман, не выносит какой-либо критики в свой адрес. Каждый из сего избранного племени в начальной стадии переживает период гениальности. Он– этакое промежуточное звено между падшим ангелом и гением. Поэтому и относится к критике весьма болезненно. Обычный аргумент в свою пользу: не появился на свет еще читатель, который по достоинству мог оценить мои творения. Или: мои тексты не совершенны, потому что Вы – идиот.
Графоман стремится к тому, чтобы о его творениях узнали как можно большее количество читателей. Он не работает над текстом. Клонирует штампы, язык его порой ярок, но это – громыхание от беспомощности.

Флобер раз по десять переписывал страницу за страницей. Графоман уверен в своей безупречности. Есть тихие, домашние, графоманы, есть буйные.

В свое время в Питерском доме литераторов, который волею судеб был  расположен напротив здания местного КГБ, что на Литейном, дабы писателям было недалеко носить свои собрания сочинений, большой популярностью среди местной писательской братии пользовалась бронзовая статуэтка Маяковского. В здании на улице Чайковского, как и в знаменитом заведении на улице Герцена, ныне Большая Никитская, то бишь в ЦДЛе, имеется  ресторан. Маяковский, как раз и располагается на выходе из ресторана подобно швейцару. Так вот лет этак пять-шесть тому назад в пьяном угаре тамошний графоман имел обыкновение отводить душу на пролетарском поэте. И его бронзовую внешность так отшлифовали, что он блестел ярче солнца.

Мочили Маяковского отчаянно, с ухарским повизгиванием и от души. Маяковский был в ответе за все. За то, что за окном погода плохая. За то, что не печатают. За то, что был красив и талантлив. За то, что его любили женщины. За то, что жизнь и судьба обделила питерских графоманов тем, чего у него было в избытке (хотя и у него есть немало образчиков явной графомании, как вам такой вот убогий пассаж:

«Вдвое против прежнего дровяной план сокращен,

Полностью, в 100%, должен быть выполнен он.

13 000 000 куб. саженей заготовить и вывезти!

Такое задание в прошлом году на крестьянах лежало.

Теперь – 5 000 000 –

По сравнению с прошлым годом совсем мало»?).

Но главное, наверное, били не за это, а за то, что они в этой жизни – последние в очереди за бессмертием. 

Более наглядных примеров графомании тьмы и тьмы. Именам несть числа. Но, к сожалению, способы дезактивации от графоманов и методы борьбы с ним немногочисленны.  

В свое время Андрей Битов в ЦДЛ, увидев в холе Андрея Вознесенского, занялся рукоприкладством. Что самое забавное, правление Союза писателей его оправдало.

Этот случай, впрочем, нисколько не отрезвляет испытывающих в руках мучительный зуд.    

Так что же делать? Бить или не бить?

Вспомним, чему нас учит в аналогичной ситуации классика. Вот начало знаменитого рассказа Антоши Чехонте «Правила для начинающих авторов»:

«Всякого только что родившегося младенца следует старательно омыть и, давши ему отдохнуть от первых впечатлений, сильно высечь со словами: «Не пиши! Не пиши! Не будь писателем!»

О графомании, Литинституте и мастере Владимире Орлове

Графомания ― такая штука, какую можно поставить в один ряд с алкогольным опьянением или психическим отклонением (не тем, которое болезнь, а тем, которое «просто дурак»). Ведь сильно пьяный человек, как и сильно неумный, никогда не признает себя таковым. То же и с графоманами.
    Графомания ― диагноз, каковой можно поставить лишь интуитивно. Трактовки, даваемые этому термину в словарях, размыты и обтекаемы, но намётанный глаз видит графомана сразу, ибо интуицию не обманешь.

    В Литературном институте о графоманах говорили, как об акулах, неизменно сопровождающих в былые времена любой корабль. Для благодатного плавания оного сделать они ничего бы не смогли, да и не захотели б, но весьма надеялись полакомиться чем-то, упавшим с борта.
    В 1999 году, поступив в Лит, я попала на семинар к Владимиру Викторовичу Орлову. Однажды один из наших, взъярившись на мастера за что-то, вспылил прямо на занятии. Вскочил, принялся кричать, мол, «Альтист Данилов» ― ничего не значащее произведение, что вообще Орлов ― бездарь и графоман, что он не в состоянии наваять ни одной стоящей строчки. Одного из наших звали Денисом, и он считал себя гением. Впрочем, и сейчас считает. Пожалуй, даже где-то заслуженно.
    Орлов выслушал пылкую тираду довольно бесстрастно. Должно быть, прошли те времена, когда необоснованная критика в адрес «Альтиста Данилова» или самого Орлова могли задеть этого человека. Говорят, что вопли злопыхателей ранят лишь поначалу, со временем же нарастает кожа.
    Мастер не выгнал Дениса с семинара и тем более из института (выгнать Дениса откуда бы то ни было казалось непосильной задачей). Полагаю, окружающие не раз пытались поместить Орлова в когорту графоманов. Такое с каждым случается.
    Денис потом успокоился. Пай-мальчиком не стал, но вспышек себе больше не позволял. Тема графомании развития в тот раз не получила.
    Зато помню ещё один случай, когда у нас с Владимиром Викторовичем случился поверхностный разговор об этом явлении. Я тогда уже окончила институт и как-то пришла к мастеру на семинар. Спросила его, как новый, свеженабранный, курс. Орлов рассказал, а потом упомянул, что поступал к нему в том 2004-м один абитуриент то ли 1932-го, то ли 1933-го года рождения. Я неосторожно брякнула:
    ― Так он же старше вас.
    Владимир Викторович улыбнулся и продолжил:
    ― Но не взял я его. Графоман он. Очень много пишет.
    Конечно, графомания ― это не всегда стеллажи, заполненные бесконечными рукописями. Не все умеют сокращать. Возможно, и не всегда это нужно. Стивен Кинг пишет довольно много, и его, как я слышала, упрекают в многословности. Только графоман ли он?
    Как-то раз один молодой человек (а именно тридцати пяти лет) сказал мне, что пишет стихи. И взялся продекламировать, придя для этого на собрание городских литераторов. Хм… он действительно считал это стихами. Ни рифмы, ни ритма, но дело даже не в этом. Темы, которые сей пиит выбрал для своего творчества, виделись любому слушателю избитыми, как пресловутые баклуши. «Что такое любовь? Это не брак по залёту. Это глубокое чувство…» Да-да, молодой человек, мы в курсе.
    Недавно в интернете появился чудесный отзыв Сергея Калугина, побывавшего членом жюри конкурса «Всемирный день поэзии». Он так мастерски вычленял из числа участников поэтического состязания графоманов, так метко рассказывал о том, что творится у них в головах, что мне захотелось назвать такой подход литературным психоанализом по Калугину. Его весьма легко провести. Достаточно просто неплохо знать пишущих людей, и всё становится ясно. Другое дело, что проводить такой психоанализ хочется именно в отношении плохих авторов. Это, по видимости, один из показателей. Ибо когда читаешь талантливый текст, не желаешь задумываться о том, какие причины толкнули создателя на его написание. В плохих же текстах ищешь именно причину, чтобы понять, для чего автор со всем этим бился.
    Тридцатипятилетний мальчик, пытающийся рассказать о любви, явно имел с ней некоторые проблемы, а детям пример требовалось показывать. Не любовь это ещё, когда залёт… Эх! Однако косноязычие, незнание элементарных правил и антиначитанность свели потуги на нет. Зато мальчик спортсмен и в голову он ещё и ест.
    В институте нам давали понять, что сами занимаются выпуском своих книг только графоманы. Дарья Бобылёва однажды на своей странице в соцсети назвала таких людей «потерпевшими авторами». Ремарка заслуживает аплодисментов.
    Потерпевшие авторы жаждут увидеть свои творения в печатном виде. Сколько лесов вырубает ежедневно ради этой прихоти.
    Тут надо признать, что у некоторых (каковых ничтожный процент) это получается хорошо. Там видно, что и над обложкой профессионал потрудился, и текст вычитан так, что даже самый въедливый комар носа не подточит, и знак качества начинки, хотя и незрим, сразу бросается в глаза. Если такой труд и можно назвать графоманией, то неохотно, с большой натяжкой. Да и времена сейчас иные. Теперь самиздат в моде.
    Плохо только, что основная масса тех, кто именует себя писателями, в наши дни к вопросам упомянутого самиздата подходят тяп-ляп, ибо полагают себя настолько одарёнными, что тратить внимание на всякие мелочи не желают. Такие люди искренне убеждены, что воспетая авторская вежливость к читателю (то бишь, элементарная грамотность) не для них. Что их нужно принимать со всеми недостатками, причём принимать на ура. «Гений» может махнуть ручкой в ответ на слова об ошибках и сказать: «Это моё авторское». Интересно, когда же на смену понятию «авторская пунктуация» пришло понятие «авторская безграмотность»?
    Потерпевший автор считает, что чем больше у него изданных опусов, тем убедительней его талант выглядит для окружающих. «Ах, у меня пятнадцать книг!» ― и не важно, что все они выпущены посредством системы, доступной для каждого.
    А ещё графоман удивляется тому, что его не хвалят. Ибо должны. Не так давно свершился забавный судебный процесс. Изрядно «потерпевшая» пенсионерка судилась с молодым человеком за неконструктивную, на субъективный взгляд, критику в адрес её стихов. Самое удивительное в этой истории, что дама искренне считала всех, кто негативно высказывался о её творчестве, кругом неправыми. Всех. До суда дошло. Ждала поэтесса бонусов в виде приёма в Союз писателей, помощи в издании книг и регулярных денежных выплат. Получила отказ.
    И это ещё один признак графомана. Мысли о том, что плоды трудов его полуночных непременно должны принести деньги. «Вот как я сейчас напишу, ― думает “потерпевший”, ― как разбогатею. Как все мной восхищаться начнут и сами собой в штабеля складываться!» Когда пишешь, собираясь непременно приобрести взамен славу и деньги, то занимаешься не столько творчеством, сколько мечтами о своём будущем благополучии.
    Я не хочу сказать, что автор непременно обязан голодать и из последних сил, на голимом энтузиазме, нанизывать буквы на строчки. Говорю лишь о целях этого самого нанизывания. Одно дело, если ты пишешь, потому что это призвание, и другое ― если воспылал страстью к падающим с неба миллионам.
    Недавно один знакомый решил открыть новую страницу своей жизни и издал на доступном для всех ресурсе свою макси-повесть. Или мини-роман. Он не определился. Психоанализ по Калугину помогает понять причины. «Задолбала эта журналистика!» ― печалится автор. «Семью не прокормить. Стану писателем!» ― вопит подсознание.
    В предисловии к книге знакомый самонадеянно заявил, что он-то точно знает разницу между графоманией и серьёзной литературой. Это ему отец объяснил. А от текста веет тем, что задолбало. Новости с посевной у некоторых репортёров выглядят куда более живыми. Поверхностные сужения, непродуманные диалоги, неоправданные действия персонажей макси-повести наводят тоску. Читатель рвётся отправить эту книгу в крематорий, даже электронную.
    Но знакомый не сдаётся. Он же так хорошо потрудился. Отлично просто. И начинает дружить с людьми, которых издают, намекая им, мол, неплохо бы текст его отправить знакомому редактору. По дружбе. А то эти конкурсы и формы приёма на сайтах издательств не работают. Журналистика же бесит, бесит…
    Человеку, пишущему для периодических изданий, тяжело переключаться на работу с художественным текстом. Орлов в конце концов не выдержал. Бросил журналистику, ушёл на вольные хлеба. Литературное творчество требует иного подхода. Если газетный обозреватель не осилил эту вершину, ему, пожалуй, рано заявлять, что он-то точно не графоман.
    Снова погрущу о том, сколь много появляется недотворений в бумажном виде. Бедные, павшие в неравном бою, рощи. У них не оставалось шанса. Если бы я принадлежала к какому-нибудь «зелёному» движению, то начала бы борьбу с графоманами и скандировала в офисе доступного всем ресурса: «Не издавайте в бумаге всех подряд! До бумажных книг ещё надо дорасти!»
    Мы живём в те времена, когда графомания начинает эволюционировать. Когда она делится и пытается взглянуть на мир ранее закрытым глазом. Благодаря интернету сейчас появляется графомания читательская.
    Вот говорят, нынче люди мало читают. Вовсе нет. Читают они как никогда много. Просто не всегда книги. Люди читают посты в соцсетях, страницы блогов и отзывы.
    Отзывы так часто бывают необъективными, что странно, почему к ним вообще кто-то прислушивается. Это определённый способ общения. Выглядит приблизительно так:
    ― Не бери эту юбку, она длинная.
    ― Так я и хочу длинную.
    ― Она джинсовая.
    ― Я и хочу джинсовую.
    ― А мне не подошла.
    И ладно, если отзыв пишется о кофемолке или пылесосе. Техника либо работает, либо нет. С ней всё ясно, а в случае чего можно дойти до ремонта. Но когда отзыв пишется о книге, то получается как с этой юбкой.
    Бывает, что у людей не хватает элементарной образованности, а виновным в этом они пытаются сделать автора: «В романе события происходят в давние времена в какой-то Ойкумене. Правда, я так и не поняла, где она находилась». Замечательно!
    Я один раз сама чуть было так не опростоволосилась. Правда, не на весь честной интернет. Писала контрольную в институте. На третьем году обучения у нас появился спецкурс «Блез Паскаль в литературе». Перед тем, как ознакомиться с трудами Паскаля, я взялась за контрольную по Ерофееву. «Москва ― Петушки». И так это меня развеселило сравнение пьяницы с мыслящим тростником, что я по этому моменту в работе проехалась. А уже позднее, изучив тексты Паскаля, уяснила, откуда у того тростника ноги-то росли, после чего бросилась переделывать контрольную. Мне было бы стыдно, уйди такая работа преподавателю. А вот человек, не слышавший про ойкумену, почему-то не стыдится. Люди, пишущие отзывы, часто не берутся раскапывать места произрастания ног. Их цель ― бросить своё фи в сеть.
    Странно, но часто читателям не приходит в голову, что автор для того, чтобы хорошо написать про забытые времена и неведомые ныне живущим земли, возможно, работу большую провёл. Много литературы изучил и вообще хорошо подготовился. «Там столько непонятного, что я читать бросила. Неинтересно»; «И с чего это автор решил, что тогда обряды именно так проводили? А вдруг не сработает?»
    Нас в институте учили, что говорить о тексте «читается легко» ― это даже моветон. В интернете такой отзыв достаточно популярен. Автор не должен писать легко. Впрочем, текст, который читается именно так, может быть и очень неплохим. Однако часто, если текст написан чуть сложнее, чем ожидается, то это становится для читателя поводом бросить. И опять же за такие отзывы читателям не стыдно, хотя они по сути расписались в собственном невежестве.
    Конструктивная критика иногда может и обидеть, но всё равно идёт на пользу. Неконструктивная ― всегда как плевок в душу.
Мастер говорил нам: «Если читатель вас не понимает ― это проблема читателя». И то верно. Подстраиваться под того, кто возьмёт твою книгу в руки, смысла не имеет. Да и Сизифов это труд. Под всех никогда не подстроишься.
    Графомания в мире растёт и множится. Имя числу щупалец её ― легион. Вероятно, такая картина наблюдалась всегда, только история милостиво многое от нас скрыла. И радует, что в бумажном виде на свет не появляется читательская графомания. Это я всё о лесах и рощах беспокоюсь.
    Графоманы очень любят называть себя писателями. Прям вот так громко ― ПИСАТЕЛЯМИ! К месту, и не к месту. «Ах, я же писатель, я не могу, когда меня постоянно отвлекают сообщениями». «Я же писатель, мне нужна тишина». «Вы слышите? Я ― писатель! Добавьте меня в друзья, и я стану заваливать вам ленту своими стихами. Каждый день». Всё потому что ― писатель! В группе одного популярного в России литературного конкурса авторы, желающие поучаствовать, в последние оставшиеся до дедлайна дни, вовсю переписывались. Жаловались, что им не хватает времени. Что они стараются за два дня написать ещё авторский лист. Что они не успевают, но надеются. Время утекало в небытие, а они тратили драгоценные минуты на то, чтобы заявить: «Я ― писатель!» А то вокруг ещё не все знают. Конечно, самопиар полезен, но иногда выглядит странно.
    Мастер не называл себя писателем. Он говорил, что настоящий писатель ― это трибун, способный повести за собой народ. Орлов именовал себя сочинителем, рассказчиком. Он не любил пафоса.
    Одна из учениц Владимира Викторовича во время интервью призналась мастеру, что научилась на семинарах прежде всего ответственности. И потому бросила писать.
    Ответственность ― это то, чего очень не хватает современному пишущему миру. Тут, наверное, ничего не поделаешь. Общество сейчас живёт так, что возможность сказать имеется у каждого, стоит лишь захотеть это сделать. Ответственность бы заставила интернет опустеть. Безответственным быть проще.
Орлов ответил ученице, что бросать творчество ― неверный ход. Что это делает его плохим мастером. «Должна быть жуткая потребность писать».
    Он и нам на семинарах говорил, что писательство ― прежде всего потребность. Если человек может не писать, то лучше ему этим и не заниматься. Авторы, тратящие время на беседу в чатах, по-видимому, могут не писать, раз уж прокрастинируют в ущерб литературному труду. О многопишущих популярных авторах мастер говорил, что у них нет ни языка, ни стыда, поскольку они выпускают такие тексты…
    Орлов умер несколько лет назад. И это боль… Мне бы хотелось сказать ему, что, возможно, я не всегда бываю ответственной, однако не стыжусь того, что делаю. Потому, что есть жуткая потребность писать. Хотелось бы сказать, что он многому меня научил. Что я никогда не стану просить знакомых передать мою рукопись редактору. Что буду искать в словаре какую-нибудь ойкумену, вдруг чего не знаю и неосторожно обижу человека. Что я… не только я, а мы, его ученики, скучаем…


Источник: Причал

Союз графоманов России — Блог писателя и журналиста Максима Новиковского — LiveJournal

До глубинных коликов смешно, когда графоманы, ни черта собачьего более менее сносно не умеющие и не стремящиеся учиться писать — общаются между собой, обедняются в «творческие» сообщества увлечённых графоманов, лайкают друг друга и восхищаются друг другом, создают «писательские» союзы графоманов, задаривают друг друга «литературными» медалями и грамотами, и даже проводят семинары, да, да, именно семинары своего, да простят меня писатели с читателями, «творчества» — творчества самого себя бездаря и прохиндея. И тут-то и начинаетс самое интересное…

И особенно умиляет, когда на подобных сборищах всех этих безумно сумасшедших людей — графоманов, или как они называют это «биеннале», какой-нибудь из более значимых и деятельных представителей этой совершенно болезной безталантливой графоманской среды, обладающий выдающимся самомнением, которое не позволяет ему признать свое жутчайчее ничтожество, поднимается к микрофону и говорит в зал примерно следующее: — «А теперь из моего РАННЕГО творчества…»

— А теперь из раннего моего… Бррр!

Писатель — это всегда графоман. Но от графомана обыкновенного писателя отличает то, что писатель точно знает, что болен графоманией и пытается всеми силами скрыть свою болезнь от окружающих. Поэтому писатель постоянно совершенствуется, развивает чувство вкуса и меры, очень кропотливо работает над текстами и никогда не бывает доволен своими произведениями.

Графоман обыкновенный пишет только по вдохновению, причем это его постоянное состояние. Оно его никогда не покидает. Графоман дарит миру свои «нетленные бесхребетные шедевры», не заморачиваясь особо на качестве. Графоман уверен, что его рукой в момент написания текста водил Бог, потому никогда не вносит поправки в уже написанный текст.

Если вам какой-нибудь фееричнский долбоеб захочет прочетать свои писульки, заявив предварительно, что эта чешуя у него «из раннего» — шлите его к ахуям, не дожидаясь неотложки.

При этом, графомана от писателя отличить крайне просто — графоман всегда требует подтверждения своей безумной состоятельности в виде наградительной бижутерии, вхождения в творческие писательские союзы и объединения, он просто прекрасен. Графоман не может не писать, так как он одержим этой манией и никакими доводами его не переубедить, никакими вескими доказательствами полного отсутствия смысла в продолжение его «творчества», не заставить придушить в себе это необузданное желание выплеснуть из глубинных пластов своего нерукотворного безумия неудобоваримое содержимое.

В фейсбуке жутчайшей массой расплодилось в последнее время огромное количество заслуженных и не очень графоманов. Есть среди них известные, есть даже значимые и великие графоманы не просто пера, а перла. Но всех этих феерических до умолишения ебланов ждет жесткий тест-драйв и проверка таких наглых мерзких и беспечных увольней, как ваш скромный слуга, на банане вертевший воспаленное «творчество» большинства из вас, дорогие мои любимые графоманы, клинически неизлечимые контузией мои прилепины и недоношенные шаргуновы, васьки пупкины и александры николаевичи жопкины, алисы гандоновы и прочий злокозненный шлак.

Все Союзы писателей в России созданы только и исключительно графоманами. Никакого прямого отношения к писателям и их деятельности данные союзы не имеют, лишь косвенное — исключительно для привлечения и вовлечения в ряды новых членов. И если вам говорят. что какой-то член — из Союза писателей — то знайте, это обычный графоман.

Не был Пушкин членом Союза писателей, как не был и Бродский. И это нужно помнить.

Тем не менее, в членство к писателем прет уже каждый в этой стране, написавший хотя бы пару предложений. Обратите внимание, писателей в России — легион. Из 140 млн жителей страны — половина писателей и члены Союзов писателей. Куда не плюнь — повсюду писатели, точнее их члены.

Такие дела

Максим Новиковский
Canon
Все предоставленные фотографии и материалы являются собственностью автора.
При использовании любых материалов ссылка на этот сайт обязательна — http://novikovski.livejournal.com/

Добавить в друзья и подписаться на мой журнал можно тут:
Мой фейсбук / Мой в контакте / Мой инстаграм / Мой твиттер / Мой блогер / Мой гугл / Мой фотографер / Мой Расфокус / Мой ЮТУБ

Мы все стали мелко плавать. Как графоманов отличить от поэтов | ПЕРСОНА | ОБЩЕСТВО

Ключевой вещью в книге «Вне зоны доступа» является поэма «Со своей колокольни» – родословная автора в стихах. Главный герой поэмы приходской священник отец Иоанн Быковский, дед Екатерины Картавцевой по материнской линии, в период массовых сталинских репрессий был расстрелян. У немногочисленных родственников, доживших до периода массовых же реабилитаций, не осталось никаких документов, безрезультатными оказались и запросы в места ссылки отца Иоанна. Так что поэму «Со своей колокольни» автор задумала и как акт самостийного оправдания своего деда. 

Творческий вечер Екатерины Картавцевой «Воспоминание о белом снеге» состоится в Тульском государственном Музее Оружия 29 ноября в 17.30. Адрес: ул. Октябрьская, 2. Фото: Из личного архива/ Екатерина Картавцева

Как цари

— Сегодня наметился большой интерес к неофициальной, нешкольной истории. Многие люди изучают родословные, подробно копают обстоятельства жизни особенно значимых близких. Из таких отдельных сегментов складывается, как мозаика, большая история целой страны, — отмечает Екатерина Картавцева. — И здесь уже невозможно ничего перелицевать, сделать картину неузнаваемой. Время уходит, исчезают последние реликвии.

Антонина Позднякова, tula.aif.ru: Это уже третья книга серии. Вы с детства знали, что поэзия – ваше призвание?

— Поэзия – это поручение и данность. Человек, особенно в сегодняшних условиях, не идёт целенаправленно к тому, чтобы стать поэтом. Несмотря на то, что в моей семье не было литераторов, а у меня самой мозг в школе был заточен на математику, уже в пять лет я начала пытаться рифмовать слова, а в начальной школе точно знала, что буду писать стихи. Правда, о публикации книг тогда не задумывалась. 

Родилась я в глухой деревне в Тепло-Огорёвском районе. Она зимой абсолютно заносилась снегом, по весне водоёмы разливались так, что доехать туда было очень проблематично, и всё же я считала, что мы живём в самом прекрасном месте. 

Жизнь в деревне полна поэзии.

Жизнь в деревне полна поэзии, красота этих мест и размеренная жизнь без вмешательства цивилизации, возвышает душу. В доме у нас была русская печка, угол с иконами, где часто молилась бабушка, и лампадка. В мороз стена, которую я видела с печи, покрывалась инеем, а огонёк от лампады «зажигал» стену. Это было удивительное зрелище – мне казалось, что это настоящие сказочные чертоги. В этот момент я думала про себя – «живём как цари».

— У вас есть и детские стихи. Их писать сложнее?

— Я начала писать детские книги – и стихи, и прозу, когда родился сын. В то время они лились из меня, как песня. Так что я всегда говорю, что самое плохое, что сделал для меня мой сын – он вырос.

Недаром поэты, которые профессионально решили заниматься детской литературой, — Корней Чуковский, Эдуард Успенский – специально устраивали жизнь, чтобы взаимодействовать с детьми постоянно. Иначе ничего не получится. 

Екатерина Карцева (Гарбузова). Родилась 17 мая в Тёпло-Огарёвском районе. Член Союза российских писателей и Союза журналистов России. Автор семи книг стихов и прозы для детей и четырех поэтических сборников для взрослого читателя. Номинант национальной детской литературной премии «Заветная мечта», лауреат премии главы муниципального образования г. Тула «Истоки», лауреат премии Национальной медицинской палаты в сфере журналистики. Стихи публиковались в журнале «Юность», американском русскоязычном литературном альманахе «Новый континент», ногих региональных альманахах и коллективных сборниках.

Это питало народ

— Недавно в Тулу приезжала одна из известнейших поэтесс современности – Вера Полозкова. Вы были на этой встрече. Как относитесь в целом к творчеству молодых поэтов?

— Современные поэты радикально отличаются от своих предшественников многим. Во-первых, вместо силлабо-тоники, традиционной для русской литературы, нам навязали верлибры. Многим кажется, что это гораздо проще, так как не нужна рифма, не стоит особо гнаться за размером, поэтому воспринимается это как поток сознания. Я отношусь к верлибрам терпимо, если это является стихами. 

Во-вторых, нынешние творцы открыли для литературы совершенно иной словарный срез, которого раньше не было в литературе – мат, англоязычные слова, свойственные новому времени. И я не против этого. Язык, как живой организм, живёт и развивается, у него бывают разные периоды. Но при этом должен быть отсев. Именно поэтому молодые поэты сейчас мне любопытны, ведь среди них встречаются не только графоманы, но и интересные творцы.

— Полозкова относится к ним?

— Она представляет для меня особый интерес, так как в современных реалиях ей удалось раскрутиться. Кстати, на концерте Веры Полозковой не было ни одного местного поэта. Хотя филармонический зал был практически полон. Когда поэтесса забывала текст, продолжение ей подсказывали зрители.

Она — слишком заметное явление в сегодняшней литературе, чтобы не окунуться в её лабораторию. Пару лет назад я говорила себе, что много она не протянет. Она пошла по пути шоу-биза – стоит на конвейере. Это не может у поэта долго продолжаться без утраты качества. Поэзия – это всегда штучно и достаточно долго, не может это поддаваться сиюминутным задачам. И, признаюсь, начинала она ярче. 

Поэзия – это всегда штучно и достаточно долго.

— И всё же до сих пор это одна поэтесса, которая смогла завоевать любовь масс и собирать залы…

— Современная поэзия – болезненная для меня тема. На протяжении больше чем двух веков наш народ был не столько религиозен, сколько литературен. Это питало и делало всё наше общество соборным, все жили чем-то одним, и это не была политика. Литература была сутью нашей русской жизни, а потом что-то случилось.

Я много думала, когда же это произошло, и пришла к ощущению, что это случилось одномоментно, как будто кто-то выключил тумблер, и всё рассыпалось. И точно знаю, что в результате поэзия пострадала больше всего. Она перестала быть содержанием человеческой жизни. 

Дело том, что поэзия всегда требует сотворчества, для неё надо открыться. Стихотворение – это не текст, а то, что за ним. Представьте форточку. Вы можете её открыть и увидеть осень, сад, дождь, птиц. Но если вы в неё ещё просунете голову, то откроете совершенно иной мир ощущений – почувствуете запах листвы, капли дождя, услышите пение птиц. Так что читать стихи и прочитать стихи – это два разных процесса.

Недавно меня потрясла фраза одной моей приятельницы. «Я не читаю больше стихи. Они мне уже не по нервам», — сказала она. И это характеризует всё общество в целом. Сегодня человек закрылся – это большая проблема для всех.

— На книжных полках магазинов классика — Пушкин, Лермонтов, Некрасов и зарубежные поэты. Получается, ничего лучше уже не напишут?

— Классиков покупают очень редко, потому что они все есть уже в каждом доме. Современных поэтов в книжных магазинах действительно нет, и мне тоже было интересно почему. Общалась с директором одного из них. Она мне сказала, что их сейчас так много, что прочесть всех и отобрать стоящие невозможно. «Создаётся впечатление, что они все графоманы», — говорит она. 

И ведь права. Вместо бумажных носителей появился интернет, где каждый без всякой селекции выставляет всё, что считает своим продуктом. В этом огромном псевдопоэтическом океане нет никаких указателей, по которым можно было бы ориентироваться. Всё что ты читаешь, ты читаешь методом тыка. Проблема ещё и в том, что у нас нет не только «отборной» поэзии, но и литературоведческой литературы. Это само по себе ужасно, потому что читатели не знают, что такое хорошо, а писатели не знают, что такое плохо.

Как углубиться

— В регионе вы известны не только как поэт, но и как журналист, специализирующийся на медицинской тематике. Почему именно здравоохранение?

— Я всегда много читала, поэтому первым место работы стала библиотека. Честно говоря, скорее всего я там бы работала до сих пор, если бы не сокращения.

Тогда приятельница предложила подработку. Надо было читать тульские газеты и разносить материалы по рубрикам, темам для дальнейших исследований. Я начиталась печатных изданий и подумала, что тоже так могу. 

Написала злободневный материал про храмы, которые в то время находились буквально в руинах. Через две недели как раз должна была быть Пасха. Принесла в недавно открывшееся издание. Текст больше недели не публиковали, а потом выяснилось, что материал и вовсе утерян. Я разозлилась, хлопнула дверью и ушла в другую редакцию, где статью опубликовали и предложили работу по направлению здравоохранения. Дело в том, что браться за эту сферу никто не хотел – ведь придётся мотаться по больницам и моргам. Я же взялась.

— Когда вы начинали, в редакциях было разделение корреспондентов по отраслям. Сейчас все пишут обо всём. Порой, это лишает материалы глубины, вы так не считаете?

— В некоторых изданиях журналистика стала легковесной. Некоторых даже устраивает такое положение вещей, потому что не надо ни о чём думать.

Тенденция эта повсеместная – и в здравоохранении, и в оборонной промышленности, и в государственном управлении. Мы все стали мелко плавать.

Поэт и графоман

Бывает, под настроение, хочется складывать рифмы. Писать стихи, так сказать. Или романы. И некоторым даже нравится. Но поэт ли я? Писатель ли?Большинство людей считает таких как я графоманами. И они, конечно, правы. И не правы.
Графомания — это болезнь, когда посредственность мнит себя большой величиной,
чуть ли не Толстым или Пушкиным. Лезет во все редакции со своими шедеврами, обижается, когда его не печатают, страдает от не признанности. Да, кое-что и у меня есть…

Правда, многих из тех, кого сегодня называют поэтами, тоже сначала не признавали. Долгое время не признанным был Сергей Есенин, Марине Цветаевой тоже приходилось творить втихаря.
Где эта грань между поэзией и графоманией? В чем она? В силе таланта? А как это измерить? В легкости написания или звучания?

Расул Гамзатов пишет:

Мои стихи не я вынашивал,

Бывало всякое, не скрою:

Порою трус пером их сглаживал,

Герой чеканил их порою.

Влюбленный их писал возвышенно

И лжец кропал, наполнив ложью,

А я мечтал о строках, писанных,

Как говорят, рукою божьей.

Да, «рукою божьей» писать дано единицам. Многие признанные поэты говорят о том, что нужен титанический труд для создания стихов. Например, С.Я. Маршак:

Свои стихи, как зелье,

В котле я не варил

И не впадал в похмелье

От собственных чернил.

Но четко и толково

Раскладывал слова,

Как для костра большого

Пригодные дрова.

И вскоре — мне в подарок,

Хоть я и ожидал,—

Стремителен и ярок,

Костер мой запылал.

А Давид Самойлов вообще сравнивает процесс написания стихов, ожидания вдохновения, с ожиданием спасения у человека, заваленного в забое шахты. Думается, все это относится и к писателям, и к другим творческим людям.

И снова вопрос, может поэта и графомана различает отношение к своим стихам, к своему творчеству? Поэту стыдно выпустить в свет недоработанный, кое-как сляпанный стих, а среди графоманов это сплошь и рядом. Писатель тоже стремится выверить текст до каждой запятой, а потом уже нести на суд читателей. Сейчас пишут не так, как раньше. Иногда читаешь роман и не понимаешь смысла. Не потому, что его нет, а потому, что пробраться через дебри ошибок и несуразиц сил не хватает.
Да, пожалуй, в этом и есть различие. Конечно, если у вас есть способности. Хотя сейчас считается, что при желании способности можно развить. Наверное, это придумали графоманы.

Обновление: 01.02.2017, 20:36 3012 просмотров | 12 комментариев | 0 в избранном

Литературная тусовка | Основы писательского ремесла — Как понять, что вы — графоман

                                    
                                          

В литературной тусовке среди писателей, авторов, журналистов и просто людей, хоть как-то связанных с текстами и буквами, блуждает один пугающий страх. Каждый надеется, что это обойдёт его, и он не окажется тем самым, кем боятся стать люди, связанные с литературой. А именно — графоманом

О, графомания, нет ничего хуже, чем верить, что у тебя есть место в литературе, но на деле оказаться простым графоманом. Если вы доселе не встречали подобного термина, то спешу познакомить вас с ним с небольшой предысторией. После чего, вы, скорее всего, оставшуюся жизнь станете гадать: «Быть может, я все же бездарный графоман, и мне лишь кажется, что я чего-то стою?». Обратимся к уже сформированными тезисам:

ГРАФОМА́НИЯ (Женский род, НЕОДОБРИТЕЛЬНОЕ) — это болезненное пристрастие к сочинительству бездарного в литературном отношении человека.

То есть, подробнее говоря, графоман — человек, который уверен в наличие таланта у себя, способностей, который много пишет (и чаще совершенно не любит это перечитывать), но при этом качество его работ очень низкое и не несет никакой культурной ценности, и, что самое худшее —  он выставляет все это дело на публику, уверенный в своей одарённости.

Понять ту тонкую разницу между писателем и графоманом может не каждый, да и точных определений на этот счёт нет. Термин этот обладал разными значениями в разное время. Если в 19-ом веке «графоман» определением было неодобрительным, то в 20-ом веке это слово приобрело неожиданную популярность. Было модным нарекать себя графоманом, потому что раньше предполагалось, что значение немного другое. Считали, что графоман — это человек, который крепко привязан к писательству, не может без творчества и созидания, но при этом обладает какими-то способностями и талантом, эдакий недопонятый гений и творец. Сейчас же смысл этого слова крайне противоположный, и если услышать такое в свой адрес, это будет скорее оскорблением, нежели чем-то положительным.

И всё-таки, как понять, что вы — не начинающий писатель, постигающий тайны и сложности литературы, а этот самый графоман, который вызывает у остальных одни лишь пренебрежение и неприязнь? Есть пункты, наличие которых вам стоит проверить у себя.

1. Полное отсутствие аналитических способностей

Вы когда-нибудь читали извержения 13-14-летних девочек, атакованных гормонами и желанием состояться в чём-то? Уверена, что да, и такое читать смешно и одновременно страшно. Не подумайте, я не хочу унизить или посмеяться над подростками, ведь я тоже писала в этом возрасте, и, поверьте, ничего хорошего в моей писанине не было. Я лишь провожу параллель между неопытными детьми и графоманами, которые зачастую пишут так же. Их тексты полны эмоций и бессвязных событий, у историй нет чёткой структуры и логики, то, что там происходит, сложно назвать книгой или рассказом. Картину дополняет плохое знание пунктуации и орфографии, или изобилие восклицательных и вопросительных знаков, многоточий и всего прочего.

Происхождение графомании / Внеклассное чтение / Независимая газета

Потертый конверт, вложенный в него второй пустой конверт с обратным адресом, подпись дрожащей рукой: «Просьба сообщить решение редакции». В письме перечисляются звания и должности, могущие, по мнению автора, прибавить ему авторитета: «Член региональной ассоциации писателей Красноярского края», 30 лет в «наших вооруженных силах», резчик по дереву, отец пятерых детей, автор пяти поэтических сборников (вышли в Заречинске, Запечкинске, Бобруйске, Трижопинске, Вилюйске, Холуйске). И наконец, извлекаем содержимое — напечатанное на пишмашинке с продавленными, въевшимися в кожу пожелтевшей бумаги буквами вот это: «По клавишам неслась весна / Клонился красный дым тюльпанов / Душа была тобой полна / Сидела ты за фортепиано».

Те, кто работает в газетах и журналах, с пол-оборота узнали, конечно же, брата Колю: да, это он, битый, еле живой, но неистребимый советский графоман. Рухнула их страна, обрастает мясцом новая, подрастают внуки и правнуки, на склонах нелюдимых когда-то холмов выросли просторные фитнес-клубы и сервис-центры, а они все пишут, как дышат. Эти письма идут все реже, но все же иногда доходят до столичных редакций — из каких-то параллельных миров, в виде привета из прошлого. Причем в графе «адресат» уже пишут: «Москва, журнал такой-то, в отдел публицистики и прозы (если есть)». То есть, они, быть может, уже и сами не верят в существование таких отделов, а все же надеются на что-то┘

Их жалко в первую очередь. Я был бы последним уродом, если бы просто похихикал над нищими стариками, слезливо выводящими свои «строки»: я видел донос на своего прадеда, подмосковного священника (в пяти строчках семь грамматических ошибок), и точно знаю, что лучше писать плохие стихи, чем хорошие доносы. И еще я знаю, что эти письма — возможно, последнее послание, последняя надежда для этих стариков. Но только — дай бог памяти, в каком из московских изданий ныне есть отдел «публицистики» — не говоря уже «прозы»┘

Мало того: слов таких нет. Даже букв. Все повыведено бдительными издателями и маркетологами. А люди меж тем остались. Их не повыведешь.

Еще двадцать лет назад их были сотни тысяч. Миллионы. Советский графоман был, конечно же, вдохновлен не только наличием большого количества почти бесплатной бумаги, чернил и свободного времени, но и — в большой степени — примером, Образом Советского Писателя (ОСП).

Советский писатель, выходец из глубинки, в силу особенностей строя, всегда был для земляков символом материального благополучия и успеха. Как Шолохов: обласкан властью и награжден всеми мыслимыми благами (говорили, что у него был даже собственный вертолет). К середине 60-х ОСП приобрел еще более реальные очертания: узнав, что Васька Шукшин прославился в Москве, его родная деревня Сростки, что на Алтае, повально заболела графоманией и до сих пор пишет «рассказы, как у Васьки, только правдивее» («Васька многое преувеличил», поэтому первый порыв у них был — уточнить, дополнить; так до сих пор и пишут). «Он же ничего не выдумал, — говорил писателю Олегу Павлову, приехавшему на Шукшинские чтения, один мужик из Сростков. — ТАК у нас каждый может».

Именно советская литература в силу своей «народности», «близости к правде», «простоты» породила феномен массового подражания. Графоманов из глубинки вдохновляло два стимула, материальный и моральный: 1) писать легче, чем работать; 2) писателем может быть каждый.

В обывательском сознании стать писателем прежде всего означало «хорошо устроиться в жизни». Советский писатель хорошо ЕЛ и ПИЛ, у него могло быть несколько выходных КОСТЮМОВ, он имел КВАРТИРУ В ЦЕНТРЕ и ДАЧУ, автомашину «ВОЛГА», он ходил в СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ и на СЪЕЗДЫ, жена писателя ходила в НОРКЕ, а дочь имела ЛЬГОТЫ, полагаемые «писдочке» (сокр. от «дочь писателя»). У писателя были САНАТОРИИ, ТВОРЧЕСКИЙ ОТПУСК, он мог бесплатно выехать ЗА ГРАНИЦУ. Но это — столичный тип. Иерархия же, любовно выстраиваемая советской властью в любой области, неизбежно опиралась на основание, держалась на сотнях тысяч, миллионах графоманов — то есть тех, кто хотел стать писателем. На областном уровне — местные «писательские союзы», а совсем уж в глухих местах «поэтом» становился всякий чудак, у которого получалось рифмовать слова в рифмы.

Именно эти чудаки со всей страны присылали свою прозу в столицу. По правилам тогдашнего времени нельзя было не отвечать на письма, поэтому все это все-таки прочитывалось и являлось предметом шуток в редакционных курилках. Но довольно часто их даже печатали (с одной стороны, во всех редакциях были отделы писем, а с другой — были все эти рубрики «Стихи и проза», «Пересменка», «В рабочий полдень», «Творчество наших читателей», и их надо было чем-то заполнять). Говорят, за это даже платили — так что при удачном стечении обстоятельств «проза» могла стать весомой «прибавкой» к зарплате, скажем, сельского библиотекаря. А всевозможные конкурсы детских стихов! А творчество моряков дальнего плавания или заметки охотоведов! О!.. О!

Позднее появилось второе поколение графоманов — городских, 70-80-х годов. Графоман столичный, в отличие от менее образованного сельского и провинциального собрата, знал волшебное слово «эссе». «Хочу предложить вам свой рассказ┘ — НЕЕЕЕТ!!! — Ну, тогда давайте просто коротенькое ЭСЦЕ! — Ну, ладно, замучали, давайте».

Один из главных и боевых жанров европейской литературы, в СССР эссе стало прибежищем все тех же полуписателей, «профессиональных» графоманов. Эссе в советской литературе и печати означало чаще всего «очень длинно, ни о чем». Полулитература-полужурналистика. За этой формой десятилетиями скрывались толпы тех, кого Бродский удачно называл «планктоном» — околоредакционные люди, единственный талант которых заключался в близком знакомстве с главным редактором издания. Редактор уже и сам был этому не рад, поэтому┘ вынужден был печатать — «чтобы отстали»! Логика потрясающая. Один редактор уже из нынешних, когда его спросили — почему бы не напечатать в журнале в качестве исключения хороший рассказ известного писателя? — ответил не менее потрясающе: «Как только мы напечатаем один хороший рассказ, завтра ко мне с ножом к горлу выстроится толпа графоманов с криками: «А почему его напечатали, а меня — нет?»

Московский графоман до сих пор нагл, хитер, находчив, любит по старой советской привычке звонить вам «из министерства» и в случае отказа требовать «соединить с главным редактором». Надо ли говорить, что теперь эта угроза не может напугать даже журналиста-первогодка, но люди постарше, слыша это, испытывают в такие минуты приятное чувство отмщения. В начале 90-х, когда материальное положение графоманов ухудшилось, а в редакциях еще платили, эти люди на некоторое время просто запрудили редакции своими «эссе». В печать из них шла от силы десятая часть, но и это имело печальные последствия. Почти как в рассказе Кортасара, количеством написанной бессмыслицы он породил у тогдашних корреспондентов и учетчиков писем, а ныне главных редакторов и издателей стойкую аллергию на чтение «длинных текстов». Подобно бумерангу, графоман, порожденный советской литературой, в конечном итоге эту литературу, а заодно и журналистику, и погубил.

Постсоветский графоман уже почти не ходит по редакциям: богатый может издавать свои романы и эссе самостоятельно, за деньги, графоман средних лет ушел в интернет, где и потешает сам себя. И только иногда в редакциях еще появляются письма старых зубров, и ты почти с стрепетом раскрываешь их, не зная, смеяться или плакать: «Уходит прекрасное лето. / Уходит оно, как всегда. / Уходят и наши при этом / Лучшие в жизни года»…

Комментарии для элемента не найдены.

Графоман — Слово дня

Конечно, блог также принимает слова по специальному запросу. Не стесняйтесь делать запрос.

Вот почему «Слово дня» сегодня рассматривает относительно редкое слово, которое описывает страсть к письму. Он объединяет греческое grapho (письмо) и латинское mania (психическое расстройство). Его первое использование было в 1827 году в сатирическом журнале, составленном студентами-медиками в Эдинбурге. Его название говорит само за себя — мы пишем так, чтобы почти НИКТО его не понял. Университетский кружок; будучи бурными порывами графоманов, затронутых cacoethes scribendi, и famae, sacra Fames . И его главная идея заключалась в том, чтобы пошутить над своими профессорами в университете. По иронии судьбы, одна из основных ссылок на эту работу сегодня находится на веб-сайте забытых книг. Сегодня у нас есть Facebook для этого.

В сфере графомании есть два ключевых человека – Нордау и Кундера.

Макс Нордау родился венгерским евреем, естественно писавшим на немецком языке и одним из основателей Всемирной сионистской организации.Его самая известная работа — работа под названием Entartung , которая была переведена на английский язык как Дегенерация в 1892 году. Там он определяет тех, кто практиковал графоманию, как « тех полусумасшедших людей, которые испытывают сильное желание написать » и писатель «, которому не о чем писать, кроме своих психических и моральных недугов ». Такие люди, как Ницше или Вагнер, были художниками, которые способствовали моральному падению поколения, также с сильным антисемитским элементом и предупреждали о грядущей человеческой катастрофе.Он был прав, и по иронии судьбы нацисты подхватили его слова, чтобы запретить «дегенеративное» искусство — то есть почти все искусство, которое было современным, но особенно искусство, которое не было немецким или еврейским.

Существует также Милан Кундера, который в своей книге «Книга смеха и забвения » много пишет об одержимости письмом. Это происходит, когда люди достаточно богаты, чтобы иметь время для бесполезной деятельности, когда люди изолированы и когда социальные изменения не происходят. Он шутит, что во Франции, стране, где практически ничего не происходит, писателей в 21 раз больше, чем в Израиле.В этой книге графомана хотят, чтобы ее читали многие. Как следствие, если графоманов много, то вообще никто ничего не читает!


A.Word.A.Day —графомания

Дом

Сегодняшнее слово

Подписаться

Архивы

A.Word.A.Day

с Ану Гаргом

графомания

ПРОИЗНОШЕНИЕ:

(Граф-о-МАЙ-урожденная-э-э)

ЗНАЧЕНИЕ:

существительное : Навязчивая склонность писать.

ЭТИМОЛОГИЯ:

От греческого графо- (письмо) + -мания (одержимость). Самое раннее задокументированное использование: 1827 год.

ПРИМЕЧАНИЯ:

Вы страдаете графоманией? Вы в хорошей компании. Леонардо да Винчи заполнил тысячи страниц своих тетрадей. Всего 72 из этих страниц были куплены Биллом Гейтсом в 1994 г. было бы 58 миллионов в сегодняшних долларах. Вы всегда носите с собой блокнот и ручку? Вы просыпаетесь посреди ночи писать? Насколько плохо? Ваша графомания ограничивается тем, что не может сопротивляться тому, чтобы не писать на стене в ванной? Нет независимо от того, какого рода, расскажите нам об этом на [email protected] или поделиться ниже. А пока посмотрите это стихотворение Оливера Уэнделла Холмса-старшего: Cacoethes Scribendi.

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ:

«Он был одним из наименее плодовитых художников своего времени. В 40 лет он завершил не более 15 картин и оставил много работы, в том числе «Мона Лиза» — намеренно незаконченная. Напротив, своего рода графомания, казалось, овладела им. По некоторым подсчетам, ноутбуки работают до 16 000 страниц — только часть из которых была просмотрена».
Парул Сегал; Что сделало Леонардо таким великим художником? Наука, говорит А Новая книга; Нью-Йорк Таймс ; 14 декабря 2020 г.

МЫСЛИ НА СЕГОДНЯ:

Мы похожи на фермеров-арендаторов, рубящих забор вокруг нашего дома на топливо, когда мы должны использовать неисчерпаемые источники энергии Природы — солнце, ветер и прилив. … Я бы вложил свои деньги в солнце и солнечную энергию. какой источник силы! Надеюсь, нам не придется ждать, пока закончатся нефть и уголь. прежде чем мы займемся этим. — Томас Эдисон, изобретатель (11 февраля 1847-1931) [См. это обсуждение.]

Нам нужна ваша помощь

Помогите нам продолжать распространять магию слов среди читателей повсюду

Пожертвовать

Графоман – А.Элизабет Вест

Ну привет!

Извини, что в последнее время редко появлялся. Я хотел дать вам обновление раньше, чем это.

2020 был дерьмом, как вы хорошо знаете. В основном это было похоже на медленную пытку. Случилось кое-что — хорошее, плохое и сочетание того и другого.

Хороший

— я опубликовал Tunerville , несмотря на то, что он затерялся в суматохе COVID и бесконечного мусора от пожара в мусорном баке в Вашингтоне.

– В сети я познакомился с очень крутыми людьми: множеством прекрасных участников сопротивления, исполнителей и артистов.

– Я получил бесплатный курс CompTIA Project+, который поможет мне устроиться на работу.

— я смотрел много хороших телепередач, таких как Superstore (NBC/Hulu; я не думал, что мне понравится этот, но он мне понравился), The Witcher (Netflix) и The Mandalorian (Дисней+). На самом деле я подписался на Disney + для предстоящего блиц-сериала Marvel, но Дин Джарин и его маленький сын Грогу поддерживали меня в течение всего этого адского года.

Самый чистый маленький вор во всей галактике.

Изображение: Disney+

Не судись со мной, Дисней; Я даю вам бесплатную рекламу для Мандалорца. Кто мог устоять перед этим лицом? В любом случае, я люблю макаронс, и я попытаюсь сделать космические, как только у меня снова будет кухня.

Плохой

— Я узнал, что я довольно хорош в чрезвычайной ситуации (тьфу).

У моей мамы случился инсульт во вторник перед Днем Благодарения. Она добралась до больницы в пределах трехчасового окна, чтобы пройти tPA-терапию.Они также исправили основное условие, которое вызвало это в первую очередь. Врачи сказали, что в результате быстрого лечения она должна полностью восстановиться.

Прежде чем вы спросите, она чувствует себя очень хорошо и теперь находится дома после двух недель стационарной реабилитации, продолжая уход на дому OT и PT. Ее правая сторона была поражена; она может говорить, думать и ходить, но ее рука не очень хорошо работает, и ей нужны ходунки, чтобы сохранять равновесие. Кроме того, ей нужно время, чтобы произнести слова — она сказала, что они у нее в голове, но она не всегда может произнести их изо рта.

Слава богам, я был здесь и понял, что происходит. Так что отсутствие работы было предопределено.

Ты можешь пойти дальше и дать мне эту потрясающую работу сейчас, вселенная.

Фото Оливье Колле на Unsplash

Каждый должен знать признаки инсульта, и если вы думаете, что что-то не так, ПОЖАЛУЙСТА, зовите на помощь. Береженого Бог бережет. Сотрудники службы экстренного реагирования, вероятно, первыми скажут вам, что никто никогда не умирал от смущения. Их задача помочь вам, а не судить вас.Они сделают это позже, когда вытащат вас из дерева.

Микс

— Мне пока удавалось избегать COVID-19. Но наша третья волна набирает силу. Так что носите маску, оставайтесь дома как можно дольше и держите руки в чистоте и подальше от лица!

И конечно же

МЫ УСТРАНИЛИ ТРАМПА

Удастся ли закрепиться медленным попыткам переворота (и да, это переворот), которым помогают мятежные члены партии «Жадный олигарх-извращенец», еще неизвестно.Я не могу расслабиться, пока Байден на самом деле не окажется в Белом доме, и даже тогда я буду держать его и его помощника в огне, пока каждый из них не заплатит за то, что они сделали.

Из других новостей: Confluence вернулся из редакции. Мне пришлось разбираться с мамой, к тому же я все еще пытаюсь подготовиться к сертификационному тесту, так что только сейчас снова начала ее читать. Когда я начинаю что-то редактировать, мне кажется, что я срезаю внешнюю стену здания, которое я построил, и я не знаю, как войти и убрать свой первый и второй наброски.Но я начал чувствовать сдвиг строительных блоков. Это захватывающе.

Только чуть менее сложно, чем построить это.

Фото Адама Бихлера на Unsplash

Я сделал обалденную обложку (!!!) и вы увидите ее чуть позже, так как я, вероятно, сделаю блиц предзаказов на электронную книгу. Я надеюсь выпустить его в конце весны или в начале лета, в зависимости от того, как пойдут дела на фронте работы. Обычно я пишу твит перед тем, как опубликовать здесь, поэтому следите за обновлениями на @DameWritesalot и @BoomkaartBooks.

Оставайтесь в тепле, скоро увидимся!

НА ПИСАТЕЛЕЙ И ПИСЬМО; Преодоление графомании

Мы видим жизнь этих людей и фантазии, вырванные из их жизни. В своем черном гриме Берт Уильямс был «демоническим двойником» Джолсона. Он представил свои забавные, скорбные персонажи на Бродвее, который находил черных исполнителей захватывающими, пока их было мало, а к их дарам можно было относиться снисходительно.

Чарын связывает знаменитостей свежим и метким образом.Вот эти звездные хлопушки Луиза Брукс и Зельда Фицджеральд ведут свои внутренние битвы: талант и ум против красоты, дисциплина против саморазрушения. Гангстер Оуни Мэдден со своим щегольским гардеробом и вечной меланхолией чем-то напоминает Джея Гэтсби.

Каждая глава самодостаточна — вы можете читать в любом порядке. Зато есть дуга. «Чарын» начинается с крохотных бродвейских сказок о когда-то знаменитом, а ныне малоизвестном Руньоне, а заканчивается огромной легендой об Уильяме Рэндольфе Херсте и Мэрион Дэвис.Эта история тоже началась просто, и ее схема повторилась в театрах и забегаловках по всему городу. «Однажды, в 1915 году, его взгляд маленького кита упал на Мэрион Дэвис, когда она танцевала, и никогда, никогда не отпускал». Тринадцать частей» Колсона Уайтхеда (Doubleday). Роли Уайтхеда не основаны на сюжете или характере. Он группирует короткие сцены под такими названиями, как «Утро», «Власть порта» и «Час пик» — руководящие принципы — место и ощущение.Он является автором-постановщиком, фиксирующим отдельные визуальные детали, обеспечивающим голос за кадром, давая реплики и действия неназванным бит-игрокам.

»Давайте остановимся на секунду, чтобы нас напугать этим великолепным горизонтом. Столько высокомерных зданий, это все равно, что попасть на фестиваль придурков». Это один из его голосов. Другой, более романтичный, размышляет: «Бродвей знает, что каждый шаг — это биение его сердца, что мы заставляем его сердце биться, что ему нужны простофили и граждане, чтобы его кровь текла».

В этом Нью-Йорке ни один миф не утверждает нас; мы знаем их всех.«Говорить о Нью-Йорке — значит говорить о мире», — пишет Уайтхед. Я нашел разговор очень искусным и несколько бестелесным. Но, как и печальные, полные энтузиазма «Гангстеры и золотоискатели», эта книга принадлежит тому, что Зайд называет «истинной универсальной культурой» — не нашей старой утопической Глобальной Деревне, а «вавилонскому множеству деревень». , каждый центр мира», где «доступная нам всеобщность есть конечная, ограниченная конкретная всеобщность разнообразных и несопоставимых разговоров.»

Эхо-камера: Признания графомана

Признания графомана

Здравствуйте. Меня зовут Линда и я графоман. Это состояние, неконтролируемое стремление писать, впервые было отмечено французским психиатром девятнадцатого века Жаном-Этьеном Домиником Эскиролем. Он назвал это «графоманией», от греческих слов «письмо» и «безумие». Это близкий родственник типомании, навязчивая идея увидеть свое имя в печати или опубликовать свои сочинения.

Впервые я встретил это слово в романе Милана Кундеры 1978 года « Книга смеха и забвения », который я прочитал в середине 80-х.Роман поразил меня в то время своей актуальностью для Китая, где все, кто когда-то был телохранителем Мао, жертвой, врачом или даже секретарем жены его ближайшего соратника, торопились с публикацией своих мемуаров. (У меня до сих пор хранится запись, написанная секретарем.)

 

Непреодолимое распространение графомании среди политиков, таксистов, детородных, любовников, убийц, воров, проституток, чиновников, врачей и пациентов показывает мне, что все без исключения носит в себе потенциального писателя, так что всему человеческому роду есть веские основания идти по улицам и кричать: «Мы все писатели!»  

 

Но эти строки конца 70-х могли быть написаны вчера и где угодно.Учитывая то, как Интернет сократил разрыв между вдохновением и распространением, с технической точки зрения они могли быть написаны пять минут назад. Но слова Кундеры имеют прекрасную форму, даже в переводе с чешского, и достаточно остроумны и проницательны, чтобы спустя десятилетия они кажутся более свежими, чем когда-либо. Интересно, сколько твитов можно будет цитировать через 34 года?

Кундера поясняет: поток любовных писем не является признаком мании. Изготовление копий для будущей публикации. Он признает, что писатель-любитель и Гёте «разделяют одну и ту же страсть».Разница в том, что «результат страсти, а не сама страсть». Графомания, продолжает он, становится массовой эпидемией в обществах, в которых люди достаточно обеспечены, чтобы «посвятить свою энергию бесполезной деятельности», и существует «продвинутое состояние социальной атомизации» и мало что происходит на пути радикальной социальной трансформации. .

 

Если общая изоляция вызывает графоманию, то массовая графомания сама по себе усиливает и усугубляет чувство всеобщей изоляции.Изобретение книгопечатания изначально способствовало взаимопониманию. В эпоху графомании книгописание имеет обратный эффект: каждый окружает себя своими сочинениями, как зеркальной стеной, отсекающей все голоса извне.

 

Кое-что изменилось с тех пор, как Кундера написал свой роман. Во-первых, некоторые из самых активных графоманов, даже типоманов, теперь считают книги причудливыми культурными артефактами. Во-вторых, в то время, когда Кундера писал, самые серьезные графы находились во власти издателей.Если только графоманы не пользовались «печатным станком» для печати своих каракулей, графоманы были заперты в цикле подчинения, шлепка, подчинения, шлепка, в надежде, что однажды может быть подчинение, а затем радость — процесс, напоминающий, из моего понимание, сюжет Пятьдесят оттенков серого .

Сегодня, однако, Интернет предоставляет каждому политику, таксисту, детородной женщине, проститутке и всем остальным мгновенное графоманское удовлетворение. Это высший зеркальный зал, ибо — чудо современных технологий — он позволяет нам смотреть на других так же, как они смотрят на нас.Сколько у меня подписчиков? Что они говорят обо мне? Сколько хитов? Я в тренде? Гуглите меня уже!

В « Метаморфозах » Овидия красивый Нарцисс дает отпор, а затем игнорирует Эхо, «шумную нимфу», в переводе Брукса Мора, «которая никогда не держала язык за зубами, когда другие говорили, которая никогда не говорила, пока другие не начали». Эхо уходит в дремучий лес, где живет в «одиноких пещерах среди холмов». Там ее физическое тело тает, но ее голос остается.

Что же касается Нарцисса, то он пьет из бассейна, спокойного и гладкого, как стекло, в котором он видит свое отражение:

 

Все, что есть в нем прекрасного, он любит и по-своему безумно хочет самого себя: того, кто одобряет равно одобрено; он ищет, его ищут, он горит и он горит.  

 

Нарцисс чахнет от восхищения собой и впоследствии превращается в цветок.

Сегодня пара, наконец, объединилась с помощью технологий. Эхо вышла из леса, чтобы поднять зеркало из-за тех плеч, которые она когда-то пыталась обнять. Нарцисс смотрит в пруд, в котором отражается зеркало, в котором отражается пруд, пока он и Эхо не станут одновременно бесконечными и единым целым, ведя блоги и комментируя, ставя лайки и лайки в Facebook, чирикая и ретвитя в бесконечном цикле самопоглощения.

Вокруг пруда, колено к колену, плечом к плечу, братья и сестры Нарцисса в сопровождении своего личного Эха, затерянные в солипсических хранилищах блогосферы и Твиттерверса. Только другие, более противные твари, тролли, портят картину, периодически выходя из леса, чтобы плюнуть в пруд или нагадить в зеркала. И каждый Нарцисс, и Эхо, и тролль в равной степени называют себя писателем.

В своем эссе «Почему я пишу» Джордж Оруэлл перечисляет четыре «великих мотива» писательства.На первое место он ставит «чистый эгоизм», выше эстетического энтузиазма, исторического порыва и политической цели. Тем не менее, в своей работе автор одних из самых ярких, остроумных и проницательных политических романов на планете — « Скотный двор » и « Девятнадцать восемьдесят четыре » — предоставляет гораздо больше свидетельств последних трех. В конечном счете, Оруэлл держит зеркало наружу, чтобы общество могло хорошо рассмотреть себя.

Социальные сети держат зеркало наружу только для того, чтобы повернуть его лицом в другую сторону при каждой возможности.Да, социальные сети могут быть источником ценной информации, комментариев и развлечений. Писатели, издатели и читатели должны благодарить их за многое, как и те, кто изолирован географическим положением, темпераментом или инвалидностью. В таких странах, как Китай, сайты социальных сетей — это место, где происходит утечка новостей и беседа. Во время «арабской весны» социальные сети были барабанами войны, дымовыми сигналами и местами сбора войск. Хорошо для всех, кто благодаря Facebook, Instagram, Grindr или Blendr нашел своих кузенов в Румынии, поделился своим ужином со всем миром или переспал субботним вечером.Но необузданная графомания также превратила этот разнообразный сад в убежище для летучих мышей, наполняющих воздух оглушительным визгом и летящим гуано.

«Harriet Hashtag» сообщает о том, что в тренде в Твиттере для шоу завтрака Red Symons на 774 ABC Melbourne. В тот день, когда я прослушал ее отрывок, Сирия была в огне. Эквадор и Великобритания столкнулись лицом к лицу из-за Джулиана Ассанжа. Китай и Япония столкнулись лицом к лицу из-за скал в океане. Австралия решала, какая еще скала может сделать просителей убежища настолько несчастными, что лучше остаться дома и столкнуться с огнем.Харриет Хэштег рассказала нам, как Твиттер был в восторге от австралийской актрисы, которая сделала скачок от рекламы автострахования к роли в телешоу.

В книге Нила Постмана «1985 Развлекаемся до смерти » описывается, как в предыдущем столетии средства массовой информации развивались вместе с технологиями, ускорившими передачу информации, от газет до радио и телевидения. Как в религиозной, так и в политической сфере люди стали требовать, чтобы дискурс был более быстрым и развлекательным.В конце девятнадцатого века американское общество ожидало, что их политики будут излагать свою политику курс за курсом в лекциях и эссе и слушали длинные проповеди в церкви. К середине 1980-х казалось, что все, что нужно, — это звуковой фрагмент от политиков и усиленное «Аллилуйя» от телеевангелистов.

Сравнивая антиутопии, описанные Оруэллом в 1984 и Олдосом Хаксли в О дивный новый мир , Постман заметил:

 

Оруэлл боялся тех, кто лишит нас информации.Хаксли боялся тех, кто даст нам так много, что мы дойдем до пассивности и эгоизма. Оруэлл боялся, что от нас скроют правду. Хаксли боялся, что правда утонет в море неуместности.  

 

Как мы попали в этот дивный новый мир? Книга Сьюзен Кейн «, тихий » развивает тезис историка Уоррена Сьюзмана о том, что за двадцатый век США перешли от культуры, в которой ценился характер, к культуре, одержимой личностью.Из ценных черт, отличающих поведение человека в личной жизни, — чести, дисциплины, манер и т. д. — общество стало награждать людей «смелых и занимательных», людей, которые могли выйти и что-то продать, не в последнюю очередь самих себя. Книги и письма не являются исключением. Среди всего этого пинга и чириканья, среди всех этих лент обновлений, уведомлений TweetDeck, карнавальных лаев и коммерческих предложений, как кто-то слышит собственные мысли? И разве истинная радость быть писателем, помимо простого зуда графомании, не в том, чтобы найти время подумать, использовать перо для решения задачи написать что-то, что, помимо простого эгоизма, дает выражение чьему-то эстетическому энтузиазм, исторический порыв и, может быть, даже политическая цель? Что-то с основой и утком, текстурой и узором, что-то, что могло бы продолжать развлекать, волновать, провоцировать и очаровывать читателей не только через 30 секунд, но и через 30 или 300 лет?

Флобер сказал, что написание книги требует «долгой энергии, которая бежит от начала до конца, не ослабевая».Эту энергию было намного легче вызвать в дни, предшествовавшие нынешнему цунами электронных отвлекающих факторов. В своей новой книге Shrinking the World , «4000-летней истории о том, как электронная почта стала управлять нашей жизнью», Джон Фримен пишет: божество […] Посмотрите в окно поезда, едущего на полной скорости […] Взгляд постоянно устремляется к горизонту только для того, чтобы быть ошеломленным новой точкой горизонта, которая мчится вперед, за ней следует еще и еще.Глаз быстро устает. Пейзаж размыт.  

 

Писатель, который хочет использовать эту «долгую энергию», кто хочет поощрять расцвет творческих идей и сложного мышления, должен сойти с поезда. Одиночество сильно отличается от «изоляции» Кундеры. Это готовность побыть в одиночестве, внимательно читать — ибо каждый великий писатель — великий читатель — глубоко размышлять, оставлять место для интуитивных прозрений и писать настолько медленно, насколько это возможно.Вы понятия не имеете, почему люди говорят о какой-то австралийской телезвезде, но будьте уверены, через десять минут они тоже не узнают.

Жизненно важно освободиться от того, что я называю «мышлением бабочки»: «О, этот цветок выглядит хорошо, о, этот цветок выглядит хорошо, о, эта лужа выглядит хорошо, о, эта лужа выглядит хорошо». Две недели, а потом бабочка мертва. Отказник социальных сетей Джонатан Франзен в книге «Как быть одному » говорит об опасности для писателя стать одержимым стремлением быть в курсе последних событий: «тирания буквального».Вот почему, подобно Нику Хорнби, Франзену, Зэди Смит и бесчисленному множеству других писателей, я теперь использую программное обеспечение для блокировки интернета, когда пишу.

Лесли Кэннольд однажды написала в журнале Australian Author о том, что писателям необходимо признать тот факт, что 90% работы в наши дни — это самореклама и только 10% — написание текстов, и зайти в Твиттер. Я не могу точно ее процитировать. Эта статья меня так взволновала, что я выбросил весь выпуск в мусорную корзину. Я не нашел в нем ничего, что мне нравилось в писательстве.

Дж. Д. Сэлинджер обнаружил, что общественное внимание и личный контроль, последовавшие за публикацией « Над пропастью во ржи» в 1951 году, настолько болезненны, что он стал отшельником и публиковал все меньше и меньше. Стал бы Сэлинджер вообще писать, если бы ему дали понять, что 90 % работы связано с криками «Посмотри на меня!»?

Если правление джунглей станет выживанием самых шумных, ожидайте, что Сэлинджеры отступят от схватки, к нашему неисчислимому культурному ущербу. «Над пропастью во ржи» по-прежнему трогает и удивляет читателей.Будут ли люди читать Fifty Shades of Whatevs через 60 лет? К 2015 году прогнозируется, что только самостоятельно опубликованных наименований будет 600 000. Ожидайте, что небо будет так ярко сверкать кометами или, возможно, просто космическим мусором, каждая из которых будет иметь свой мерцающий след в Твиттере, что мы едва сможем разглядеть звезды.

Вы когда-нибудь слышали о Typee ? Это был бестселлер, первая книга писателя по имени Герман Мелвилл. Его второй, Omee , тоже преуспел. Но последующие романы Мелвилла с трудом находили читателей. Моби Дик , его шестой, даже не распродал свой первоначальный тираж в 3000 копий при его жизни. Книга, синонимом которой теперь является имя Мелвилла, принесла ему огромную сумму в 556,37 долларов США.

Выиграл бы Мелвилл от социальных сетей? Может быть. Или, возможно, он был настолько измучен требованиями своих поклонников («Любите свои ранние работы!»), что, возможно, у него никогда не было времени, энергии, концентрации и уверенности, чтобы придумать левиафана, которым является Моби-Дик . .

Кроме того, запрыгивай на это хомячье колесо, и пусть твои маленькие лапки шевелятся. Процитируем другой, не относящийся к делу, но подходящий отрывок из Книги Смеха и Забвения : «О возлюбленные! Будьте осторожны в эти опасные первые дни! Раз принес завтрак в постель, так и будешь нести навсегда, если не хочешь, чтобы тебя обвинили в безлюбии и предательстве!»

Что касается самой графомании, то от нее нет решения и лекарства. Но есть программа из 12 шагов: 1) читай хорошие книги; 2) жить полноценно; 3) отражать; 4–12) повторить.Тогда пишите как умеете. Все остальное твиттер.

Линда Джайвин

Линда Джайвин — автор и переводчик китайского языка. Среди ее книг «Съешь меня », «Адский оптимист» и «Самая безнравственная женщина» . Ее последними работами являются роман «Любовник императрицы » и Ежеквартальное эссе «Найдено в переводе».

графоман — Перевод на английский — примеры русский

английский

арабский Немецкий английский испанский язык Французский иврит итальянский японский язык нидерландский язык польский португальский румынский русский Шведский турецкий китайский язык

румынский

Синонимы арабский Немецкий английский испанский язык Французский иврит итальянский японский язык нидерландский язык польский португальский румынский русский Шведский турецкий китайский язык

Эти примеры могут содержать нецензурные слова, основанные на вашем поиске.

Эти примеры могут содержать разговорные слова на основе вашего поиска.

Другие переводы

Он был графоманом , Гарольд, ты знаешь, что это такое?

Он был графоманом , Гарольд, ты знаешь, что это такое?

Предложить пример

Другие результаты

В письменной форме пренебрежение темпоральностью приводит к графомании .

În scris, neglijarea Temporității duce la grafomanie .

что он страдал графоманией .

Ничего не найдено для этого значения. Показать больше примеров

Результаты: 4. Точно: 2. Прошедшее время: 73 мс.

Графоман – Роза Мунди

Сценарий и хореография | Роза Мунди

Графоман

ἰδὲ γὰρ ἀνθρώπους οἷον ἐν καταγείῳ οἰκήσει σπηλαιώδει, ἀναπεπταμένην πρὸς τὸ φῶς τὴν εἴσοδον ἐχούσῃ μακρὰν παρὰ πᾶν τὸ σπήλαιον, ἐν ταύτῃ ἐκ παίδων ὄντας ἐν δεσμοῖς καὶ τὰ σκέλη καὶ τοὺς αὐχένας, ὥστε μένειν τε αὐτοὺς εἴς τε τὸ πρόσθεν μόνον ὁρᾶν, κύκλῳ δὲ τὰς κεφαλὰς ὑπὸ τοῦ δεσμοῦ ἀδυνάτους περιάγειν, φῶς δὲ αὐτοῖς πυρὸς ἄνωθεν καὶ πόρρωθεν καόμενον ὄπισθεν αὐτῶν, μεταξὺ δὲ τοῦ πυρὸς καὶ τῶν δεσμωτῶν ἐπάνω ὁδόν, παρ ἣν ἰδὲ τειχίον παρῳκοδομημένον, ὥσπερ τοῖς θαυματοποιοῖς πρὸ τῶν ἀνθρώπων πρόκειται τὰ παραφράγματα, ὑπὲρ ὧν τὰ θαύματα δεικνύασιν (La Repubblica di Platone VII 514 a – b)

Биеннале Сале | Пьетралия Сопрана – Сицилия 2017

Сценарий и хореография | Роза Мунди

Спектакль рассказывает о четверых заключенных, связанных друг к другу так, что они не могут повернуться, сидящих на земле на дне пещеры.За пределами пещеры есть мир, который движется и ходит слухами. Музыка, написанная Марио Бахарди на заднем плане. Эхо и гул мира проникают в пещеру, видоизменяя ее человеческое восприятие. Позади них, за стеной пещеры, интенсивное пламя, реальная и воображаемая проекция заключенных, порожденная их тенями, объединенными с реальным миром. Один из заключенных беспрестанно пишет письма в блокнот и постепенно комкает их и швыряет на землю . Тексты писем на французском языке взяты из романа бельгийского психотерапевта Софи Буйз, опубликованного в 1995 году издательством L’Ether Vague Патриса Тьерри. Известный психотерапевт написал многочисленные письма, составляющие ее роман, по случаю научной стажировки, проводившейся в 1990 году в стенах исторического психиатрического института острова Сан-Клементе в Венеции, ныне превращенного в роскошный отель .

Четверо узников воплощают жанры бытия, приписываемые творчеству Платона, в двучлене, то есть к чувственному и умопостигаемому.

Тени — отражение нашего воображения, наших страхов, наших ночных кошмаров и опасений. Инсталляция Rosa Mundi представляет жизнь и ее становление в циклическом ритуале бесконечного реального рождения и смерти и наоборот. Стена и выступы на ней представляют собой границу между нереальным воображаемым, питаемым человеческим разумом, преградой и тюрьмой нашей души. Буквы, односторонняя корреспонденция соответствуют переходу и метаморфозу нематериальных идей в письменные материальные слова. Соль и огонь олицетворяют переход, акт освобождения, который позволяет узнику, освобожденному и освобожденному от группы, перейти от чувственного к умопостигаемому знанию.Ритуал соли и огня санкционирует освободительный акт нашей мысли, которая избавляется от страхов и негатива и смотрит на истину без всякого страха. Преодолев страх перед сиянием света и ослепляющим его взглядом заключенного и привыкшего жить исключительно в своем воображении, один из заключенных побеждает свой страх, избавляется от цепей, встает, берет скомканные письма на землю графоманов и бросает их в огонь с солью.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.