Бихевиоризм кратко и понятно: Бихевиоризм. Что такое «Бихевиоризм»? Понятие и определение термина «Бихевиоризм» – Глоссарий

Что такое бихевиоризм — конспект — Психология

Санкт-Петербургский Государственный электротехнический университет Кафедра философии Доклад на тему: “ Что такое бихевиоризм?” Выполнил: Белошенко К.С. Группа: 9375 Факультет: КТИ Санкт-Петербург 2001год Бихевиоризм (от англ. behaviour – поведение) — психологическое направление, начало которого было положено публикацией в 1913 г. статьи американского психолога Дж. Уотсона „Психология с точки зрения бихевиориста“. В качестве предмета психологии в нем фигурирует не субъективный мир человека, а объективно фиксируемые характеристики поведения, вызываемого какими–либо внешними воздействиями. При этом в качестве единицы анализа поведения постулируется связь стимула (S) и ответной реакции (R). Все ответные реакции можно разделить на наследственные (рефлексы, физиологические реакции и элементарные „эмоции“) и приобретенные (привычки, мышление, речь, сложные эмоции, социальное поведение), которые образуются при связывании (обусловливании) наследственных реакций, запускаемых безусловными стимулами, с новыми (условными) стимулами. В частности, в исследованиях Уотсона показано, что, если сочетать безусловные стимулы, вызывающие у младенца эмоцию страха (резкий звук, потеря опоры), с другими, первоначально нейтральными (например, показ белого кролика), то через некоторое время реакция страха может вызваться уже одним только показом кролика. Но в дальнейшем было показано, что само обусловливание представляет собой достаточно сложный процесс, имеющий психологическое содержание. Постепенно возникли изменения в концептуальном аппарате бихевиоризма, что заставило говорить о преобразовании его в необихевиоризм. В схеме S – R появились „промежуточные переменные“ (образ, цель, потребность). Другим вариантом ревизии классического бихевиоризма стала концепция оперантного бихевиоризма Б. Скиннера, разработанная в 30–х гг. XX в., где было модифицировано понятие реакции. В целом, бихевиоризм оказал большое влияние на развитие психотерапии, методы программированного обучения. Б. Скиннер Что такое бихевиоризм? Введение Б. Скиннер (1904-1990) — американский психолог, представитель бихевиоризма, профессор психологии Гарвардского университета, внес значительный вклад в теорию и методики обучения, разработал филосою «науки человеческого поведения», служащую основой социального бихевиоризма. Основные произведения: «The behavior of organism» (1938), «Science and human behavior» (1956), «Reflektions on bahaviorism ans society» 1978 Публикуемый фрагмент представляет собой перевод введения из книги Б. Скиннера «Что такое Мне кажется. тому есть следующее объяснение: эту науку неправильно понимают как таковую. Есть целый ряд наук о поведении. Как я покажу прежде, некоторые из них определяют свою предметную область, не касаясь при этом главных тем бихевиоризма. Вышеприведенная критика могла бы лучше всего относиться к особой дисциплине, которую можно было назвать экспериментальной наукой о поведении. Она изучает поведение отдельных организмом в тщательно оберегаемой окружающей среде и на основе этого исследования определяет отношения между определенным поведением и его окружением. К сожалению, эта форма анализа поведения получила очень скромную известность. Ее важнейшие представители, а их сотни, очень редко поддаются стремлению объяснить свой путь публике, интересующейся наукой. В результате лишь немногие посвящены в фундаментальное научное знание, которое я считаю наиболее ключевым для бихевиоризма. Бихевиоризм, который я представляю в этой книге, является теорией особой формы науки о поведении. Читателю должно быть понятно, что не каждый бихевиорист согласится со всем тем, что я собираюсь сказать. Уотсон тоже говорил о бихевиоризме, но он был бихевиористом своего времени. Сегодня никто из теоретиков не может монополизировать этот термин. Поэтому следующие рассуждения в известной мере являются — и как бихевиорист я должен сказать: с необходимостью — моим личным мнением. Всё же я полагаю, что при этом речь идет о связном и непротиворечивом изображении, которое даёт удовлетворительный ответ на вышеизложенную критику. Помимо этого я убеждён в значении бихевиоризма. Насущные проблемы, с которыми сегодня сталкивается мир, противостоит мир сегодня, могут быть решены только в том случае, если мы будем постоянно увеличивать своё понимание человеческого поведения. Я не без оснований полагаю, что можно отказаться от традиционных теорий, которые сохранились через века. Именно они в значительной степени ответственны за наше сегодняшнее положение. Бихевиоризм в состоянии предложить многообещающую альтернативу. Я написал эту книгу с тем, чтобы раскрыть его позицию. Представители Иван Петрович Павлов (1849 — 1936) Российский физиолог, разработавший учение об условных рефлексах и высшей нервной деятельности, оказавшее огромное влияние на становление американского бихевиоризма. Также известен своими работами в области темперамента. Берхус Фредерик Скиннер (1904 — 1990) Американский психолог, один из наиболее известных представителей бихевиоризма. Разрабатывал концепцию инструментального (оперантного) научения. Автор теории программированного обучения. Эдвард Толмен (1886 — 1959) Американский психолог, один из представителей методологического бихевиоризма. Известен своими исследованиями целевых и когнитивных детерминант поведения, в частности, когнитивных карт. Джон Уотсон (1878 — 1958) Американский психолог, основатель бихевиоризма. Известен своей критикой субъективного метода в психологии. Разработал основы классической психологии поведения, не предполагавшей явлений сознания как научного факта. Ссылки http://www.soc.pu.ru:8101/persons/golovin/r_skinner2.html http://psi.webzone.ru/st/126100.htm http://vysokov.virtualave.net/galery/behaviorism.html

2.2.4. Бихевиоризм и проблема объективного проявления психики.

Бихевиоризм (от англ. Behavior – поведение) – это направление в психологии, которое отвергло как сознание, так и бессознательное в качестве предмета психологии. Истоки бихевиоризма следует искать в исследованиях психики животных. Понятно, что в случае с животным не приходится говорить о явлениях сознания и тем более об интроспекции как способе постижения реальности психического. Бихевиоризм как самостоятельное научное течение опирается на работы Э.Торндайка (1874 – 1949), который, основываясь на изучении поведения кошек, сформулировал два основных «закона научения». Закон упражнения гласит, что, чем чаще повторяются действия, тем прочнее они закрепляются. Закон эффекта указывает на роль «наград» и «наказаний» в построении или разрушении различных форм поведения. При этом Торндайк считал, что «награды» оказываются более эффективными регуляторами поведения, чем «наказания». Учение И.П.Павлова (1849 – 1936) об условном рефлексе (хотя его работы были переведены на английский язык только в конце 20-х гг) и теория сочетательного рефлекса В.М.Бехтерева (1857 – 1927) так же оказали значительное влияние на формирование “психологии без сознания”. Однако настоящим отцом бихевиоризма считается Дж.Уотсон (1878 – 1938), который в 1913г. выступил с манифестом нового направления в психологии под названием «Психология глазами бихевиориста». Задачу психологии Уотсон видел в изучении

поведения живых существ, адаптирующихся в физической и социальной среде. Цель психологии – в создании средств для контроля над поведением. Основным механизмом поведения является связь между стимулом и реакцией (знаменитое S—R). То, что психологи прежде называли «сознанием» так же является поведением, только внутренним и происходит из поведения внешнего. Внутреннее поведение отличается от внешнего поведения лишь тем, что в этом случае реакции столь слабы, что не могут быть замечены наблюдателем (например, мышление – это речь минус звук). В центр интересов Дж. Уотсона сразу стала педагогика. Он полагал, что правильное воспитание, то есть выработка полезных сочетаний стимулов и реакций может направить формирование ребенка по любому строго определенному пути. В историю вошло экспериментальное исследование Уотсона по формированию чувства страха на нейтральные или даже приятные объекты. Испытуемым в данном эксперименте стал сын одной из сотрудниц Уотсона – маленький Альберт. Уотсон сочетал демонстрацию ребенку пушистого белого кролика и резкий звук. В результате ребенок начал реагировать плачем не только на самого кролика, но и на все похожие предметы (это явление получило название «генерализации»). Таким образом, Уотсон пытался показать, что нерациональное поведение (например, алкоголизм, курение, антисоциальные поступки) имеют в своей основе «неправильные» замыкания стимулов и реакций, закрепившиеся в детстве.

Последователи Уотсона значительно смягчили безапелляционный характер его концепции. Например, Э.Газри (1886 – 1959) ввел вероятностный принцип в описание соотношения стимула и реакции. Б.Скиннер (1904 – 1990) разделил классический (пассивный) рефлекс И.П.Павлова и оперантное научение, в котором субъект проявляет активность в поиске подкрепления своего поведения. Подкрепление – необходимое следствие действия, которое выполняет живое существо. К оперантному научению Скиннер относит все формы психической жизни человека – восприятие, внимание, мышление. Например, восприятие, с его точки зрения, есть особое поведение, которое заключается в рассматривании, слушании, ощупывании. Подкреплением такого поведения является усиление действия воспринимаемого объекта на организм. Скиннер ввел понятие «символического подкрепления» и описывал социум как систему символических подкреплений.

В начале 30-х гг. прошлого века появились первые попытки расширить предмет бихевиоральной психологии за счет учета в исследовании не наблюдаемых прямо явлений (необихевиоризм). Э.Толмен (1886 – 1959) пришел к выводу о необходимости введения понятия «промежуточных переменных». В качестве промежуточных переменных Толмен предложил рассматривать намерения, ожидания и знания. Таким образом, поведение в целом трактовалось Толменом как функция стимулов окружающей среды, промежуточных переменных (намерений, ожиданий, знаний), прошлого опыта, зафиксированного в системе сложившихся реакций, наследственности и возраста. Только рассматривая все эти факторы в совокупности, по мнению Толмена, можно адекватно описать поведение. Толмен так же ввел понятие «когнитивной карты», которая представляет собой целостные структуры представления мира. Наличие «когнитивных карт» было показано на примере поведения животных. Крыса, изучив устройство лабиринта, бежит к месту, где расположен корм вне зависимости от того, из какой точки начинает движение. Другими словами она ориентируется не на последовательность движений, которые однажды привели ее к успеху (например, направо – налево – налево – направо), а использует целостное представление об устройстве лабиринта. Таким образом, дополнения Толмена значительно усложнили бихевиоризм и позволили его представителям анализировать более широкий круг явлений.

В настоящее время модификации бихевиоризма широко распространены в американской психологии и представлены, прежде всего, теорией социального научения А.Бандуры (род.1925) и Д.Роттера (род.1916).

Читать «Русская, советская, российская психология. Конспективное рассмотрение» — Братусь Борис Сергеевич — Страница 10

Дело, таким образом, не в самой по себе цели (кто же против «реального счастья реального человека»), а в том, во-первых, что под реальным понимается человек, по сути, ущербный, лишенный метафизического измерения и — соответственно счастье его мыслится усеченным, сугубо внешним, материальным, и, во-вторых, в том, что принимается жесткий, безапелляционный, «единственно верный», курс на построение подобного счастья без учета того, сколь сильно сносит к низшему река жизни. Маркс, например, когда-то решительно утверждал, что «упразднение религии как

иллюзорного счастья народа есть требование его действительного счастья». Опыт нашей страны показал обратное: упразднение духовных устремлений, христианских идеалов привело к иллюзорному счастью — и земля не родит, и нравственность гибнет, и наука из необходимого подспорья становится опасной и античеловечной. То, что предлагал Маркс, на деле есть не действительный, а иллюзорный реализм. Ориентация на недостижимую высоту идеалов христианской культуры есть реальный идеализм, прямо отвечающий не только духу, но и механике живого жизненного движения. И вовсе неслучайно поэтому мы, принеся столько жертв, затратив столько усилий, получили в итоге не «человека реального», сознательно, планомерно (в том числе с помощью марксистской психологии) формируемого, а «человека советского».[25]

Из сказанного можно, в частности, сделать вывод о том, что поставленная обществом (человеком) в качестве конечной сознательная цель общественного (личного) бытия, по сути, обычно невыполнима в первоначальной, задумываемой форме и видимые нами социально-политические (социально-психологические) воплощения есть на деле следствия определенного рода смещений, направление которых очевидно — от высшего к низшему. Цель тем самым не должна быть равной сама себе, но для достижения реального и возможного надо стремиться к идеальному и невозможному.

Если говорить об истории нашей отечественной науки, то названные в книге (равно как и очень многие, оставшиеся за ее пределами, неназванные в ней) особенности марксистского представления о человеке могли быть менее ощущаемыми в области изучения частных психических процессов, но там, где дело касалось высших проявлений, интегративных выводов, проблем сознания и личности, их влияние сразу становилось жестким и императивным. На этом фоне еще более яркими и славными должны казаться достижения психологии советского периода. Они несомненны, но, приглядевшись к ним, нетрудно убедиться, что в большинстве своем они возникли не благодаря, а вопреки «борьбе коммунистической партии». Впрочем, думаю, предыдущие главы уже убедили в этом читателя. Можно только склонить голову перед классиками отечественной психологии, которые в этой ситуации, в этих условиях оставили наследие, которым мы можем по праву гордиться и на которое можем опереться в наших сегодняшних поисках.

2. Западнический путь

Перейдем теперь к другой линии развития психологии, условно названной нами западнической, которая, как уже было отмечено, переживает сейчас наибольший подъем.

Если взглянуть на происшедшее в XX веке с нашей страной глазами отстраненного ученого, то вполне можно воспринять это как некий эксперимент, в котором человек, общество, его институты подверглись длительному воздействию материализма последовательно марксистского толка. Эксперимент отвечал требованиям науки, в нем можно четко выделить варьирование переменных, условий, режимов функционирования испытываемых объектов. Было в нем выполнено требование исключения, вернее, сведения до предельно возможного минимума внешних помех, чуждых влияний. Так, для заслона от внешнего мира и создания особой, изолированной внутрилабораторной обстановки кремлевскими экспериментаторами был воздвигнут «железный занавес», который, среди прочего, перерезал взаимосвязанную мировую науку и, в частности, взаимосвязанную мировую психологию на два качественно иных раздела — западный и советский, капиталистический и социалистический.

Ныне завеса рухнула и мы, естественно, потянулись к общению, которого были лишены десятилетиями, к ассимиляции накопленного за это время Западом опыта. Но прежде чем проигрывать и повторять чужие ходы, необходимо проанализировать их суть, увидеть не только внешние моменты и успехи, но те глубинные уроки и предостережения, которые вытекают из отнюдь не простого и тоже во многом драматического западного пути или — если продолжить аналогию — западного эксперимента развития психологии в различных условиях и режимах функционирования капиталистического мира в XX веке.

Принято выделять три основные школы или — используя термин Абрахама Маслоу — силы в западной психологии XX века: бихевиоризм, психоанализ, гуманистическую ориентацию. Кратко взглянем на них под углом интересующей нас проблемы человека.

Первая сила — бихевиоризм — имеет достаточно глубокие российские корни. Уже упоминалось в первой главе о журнале В. М. Бехтерева «Объективная психология» (1907–1912), который оказал влияние на формирование бихевиоризма; теория психологии Бехтерева, названная им рефлексологией также, по сути, есть бихевиоризм. Что же касается И. П. Павлова и его исследований, то он рассматривается всеми как признанный предтеча бихевиоризма. В России XX века это направление психологической мысли не получило раскрытия по той же причине, по которой не раскрылись и другие направления — в тридцатые годы свободное развитие психологии было остановлено.

Философским основанием бихевиоризма (или иначе — поведенческой психологии) служил позитивизм, эмпиризм, доведенный до своего логического конца: рассмотрения человека как объекта — такого же, как любой другой объект научного исследования. Приоритет поэтому отдавался только видимым и регистрируемым фактам поведения и попервоначалу все сводилось к формуле «стимул — реакция». Мы можем наблюдать, регистрировать стимул, и затем реакцию на него; все же остальное, все, что происходит в сознании, личности, мотивационной сфере мы наблюдать не можем, это «черный ящик», который объективная наука не должна принимать во внимание.

Правда, таков был лишь первоначальный манифест. В дальнейшем, как обычно, резкость первых заявлений была значительно смягчена, и «сознание» стало возвращаться в поведенческую психологию, но в крайне усеченном и сугубо механистическом виде под названием «промежуточных переменных», т. е. некоторых образований, которые встают на пути между стимулом и реакцией и которые необходимо все же учитывать, чтобы верно прогнозировать реакцию.

Так или иначе, бихевиоризм был и остается последовательным воплощением позитивистских тенденций, установившихся к началу XX века, наиболее прямым следствием упований физиологической психологии. Понятно также, что бихевиоризм есть последовательный материализм, отрицание сакральности и тайны человеческой личности. Человек, — писал Уотсон, — «представляет собой животное, отличающееся словесным поведением».[26] И хотя более позднему последователю бихевиоризма такое определение могло бы показаться излишне резким, общий принцип подхода остался, в основном, неизменным. Образованный мир был, например, шокирован вышедшей в семидесятых годах книгой Б. Скиннера «По ту сторону свободы и достоинства», где принципы бихевиоризма были так применены к анализу общества и человека, что понятия свободы, достоинства, ответственности, морали предстали лишь как производные от системы стимулов, «подкрепи-тельных программ» и были оценены, в сущности, как «бесполезная тень в человеческой жизни».

Второй силой — по Маслоу — был психоанализ. Направление также не чуждое истории российской психологии и успешно развивавшееся у нас до 30-х годов. Общий подход был здесь как бы противоположным бихевиористскому. Если последний игнорировал сознание, считал его недоступным научному исследованию, то психоанализ, напротив, принялся за изучение сознания. Если бихевиоризм не отваживался строить какие-либо гипотезы о внутреннем мире личности, то психоанализ стал широко выдвигать такие гипотезы. Если бихевиоризм оперировал лишь объективно регистрируемыми фактами, то психоанализ стал активно вводить новые понятия, термины, умозрительные модели, очень часто не имеющие сколь-нибудь четкой предметной отнесенности и возможности объективной оценки. Начала строиться новая психологическая мифология. И Фрейд, как необыкновенно честный и острый исследователь, сознавал это, В письме к Эйнштейну он писал: «Вам может показаться, будто наша теория — это своего рода мифология и в настоящем случае даже неприятная мифология, но разве каждая наука, в конце концов, не приходит к подобной мифологии? Разве то же самое нельзя сказать о Вашей собственной науке?»

психологическая теория об основных причинах поведения человека

Часть 1. История возникновения, понятное определение, и критика бихевиоризма как направления в психологии.
Илья Шабшин:
00:00 О значении бихевиоризма в обычной жизни человека.
01:14 Краткая история возникновения идеи бихевиоризма, на чем основана теория и о ее значении для психологической науки.
03:12 Суть исследования поведения в бихевиоризме: изучение цепочек «стимул — реакция» и » реакция — подкрепление».
Анна Карташова:
04:43 Проблема бихевиористического подхода в психологии — кратко о критике бихевиоризма.
06:06 История римского патриция Гая Муция Сцеволлы как победа личных качеств человека над безусловными рефлексами.
08:59 О том, что нельзя игнорировать личность человека при изучении его поведения.

Часть 2. Понятие научения в бихевиоризме:
09:53 Вознаграждение и наказание как основные условия научения человека желаемому поведению.
11:02 Положительное подкрепление / вознаграждение — что это такое? 3 примера.
13:34 Отрицательное подкрепление / вознаграждение — что это такое? 3 примера.
16:07 Положительное наказание — что это такое? 3 примера.
17:05 Отрицательное наказание — что это такое? 3 примера.
20:02 Какой тип подкрепления лучше мотивирует человека к желаемому поведению?

Часть 3. Бихевиоризм как метод, постоянно работающий в нашей жизни.
Илья Шабшин:
20:53 Пример 1 из супружеской жизни: благодарность как закрепление хорошего поведения.
22:19 Пример 2 из супружеской жизни: «сладкое примирение» как закрепление конфликтного поведения.
23:55 Бихевиоризм как метод работы с самим собой.
Анна Карташова:
25:48 Какой из методов психологической практики — самый лучший?
27:47 Анонс следующей темы.

#Бихевиоризм #Психология #АннаКарташова

Это 62-й выпуск нашего совместного проекта с моим коллегой Ильей Шабшиным / мы выходим по воскресеньям. Все выпуски проекта «Давайте разберемся! Психология простыми словами» здесь: https://youtube.com/playlist?list=PLRV4nQuF2WkIAW0QU6KpohMgEcvX7Hiwj

Записаться на консультацию: https://psy-centre.ru/experts/
Мой канал: https://www.youtube.com/channel/UCMTN_gFsQVqKI_4LIquiwnw
Канал Ильи Шабшина: https://www.youtube.com/channel/UCbI22LwEMsi5CiFqxAE8tkg
Канал Психологического Центра на Волхонке: https://www.youtube.com/channel/UCY-fRltLAWOyH6JvnZ4DM8g

*****
Друзья, меня зовут Анна Карташова, и это канал «Психологический ликбез». Плейлисты: «Давайте разберемся! Психология простыми словами» и «Мини-университет». Вы можете задавать вопросы в комментариях, самые популярные и интересные всем вопросы не останутся без ответа!

Философия и зеркало природы. Часть II. Зеркальное отражение. Глава 4. Привилегированные репрезентации – Гуманитарный портал

1. Аподиктическая истина, привилегированные репрезентации и аналитическая философия

В конце XIX века философы совершенно обоснованно беспокоились о будущем своей дисциплины. С одной стороны, возникновение эмпирической психологии подняло вопрос: «Что нам нужно знать о познании, чего не может нам сказать психология?» 1 Со времени попытки Декарта сделать мир безопасным для ясных и отчётливых идей и кантовской попытки сделать его безопасным для синтетических априорных истин, эпистемология доминировала над онтологией. Поэтому «натурализация» эпистемологии через психологию предполагала, что простой и смягчённый физикализм мог бы быть единственным видом требуемого онтологического взгляда. С другой стороны, традиция германского идеализма отклонилась — в Англии и Америке — в сторону того, что называется «продолжением протестантизма другими средствами». Идеалисты пытались спасти «духовные ценности», которые отрицались физикализмом, путём использования берклианских аргументов для избавления от материальной субстанции, а также использования гегелевских аргументов для избавления от индивидуального эго (в то же время решительно игнорируя гегелевский историцизм). Но мало кто принял серьёзно эти высокоумные попытки. Ревностный редукционизм Бейна и Милля и ревностный романтизм Ройса привели как эстетических иронистов типа Джеймса и Брэдли, так и социальных реформаторов типа молодого Дьюи, к провозглашению нереальности эпистемологических проблем и решений. Они спровоцировали радикальную критику «истины как соответствия» и «знания как точности репрезентаций», ставя таким образом под угрозу все кантовское представление философии в качестве метакритики частных дисциплин. Одновременно такие разные философы, как Ницше, Бергсон и Дильтей, подрывали некоторые из таких же кантианских предположений. Некоторое время казалось, что философия могла бы раз и навсегда отвернуться от эпистемологии, от поисков достоверности, структуры и строгости и от попыток утвердить себя в качестве трибунала разума.

Дух игривости, который как будто готов был войти в философию около 1900 года, был, однако, подавлен в зародыше. Точно так же, как математика инспирировала изобретение Платоном «философского мышления», так и серьёзно настроенные философы обратились к математической логике для того, чтобы избавиться от обильных сатирических нападок их критиков. Парадигмальными фигурами в этой попытке возродить математический дух были Гуссерль и Рассел. Гуссерль считал, что философия заперта между «натурализмом» и «историцизмом», которые не давали того вида «аподиктических истин», которые, по заверению Канта, были родимыми пятнами философов 2. Рассел присоединился к Гуссерлю в осуждении психологизма, который проник в философию математики, и провозгласил логику сущностью философии 3.

Движимые потребностью в нахождении чего-то такого, о чём возможны аподиктические суждения, Рассел открыл «логическую форму», а Гуссерль — «сущности», «чисто формальные» аспекты мира, которые выявлялись при «выведении за скобки» всего неформального. Открытие этих привилегированных репрезентаций вновь привело к поиску серьёзности, чистоты и строгости 4, поиску, продолжавшемуся целых сорок лет. Но в конце поиска, еретические последователи Гуссерля (Сартр и Хайдеггер) и еретические последователи Рассела (Селларс и Куайн) подняли те же самые вопросы о возможности аподиктической истины, которые Гегель поднимал в отношение Канта.

Феноменология постепенно трансформировалась в то, что Гуссерль в отчаянии назвал «просто антропологией» 5, а «аналитическая» эпистемология (то есть «философия науки») становилась всё более историцистской и все менее «логической» (как в работах таких философов, как Хэнсон, Кун, Харре и Гессе). Поэтому, через семьдесят лет после появления «Философии как строгой науки» Гуссерля и «Логики как сущности философии» Рассела мы опять стоим перед мнимой опасностью, с которой столкнулись авторы этих манифестов: если философия становится слишком натуралистической, непримиримые позитивные дисциплины оттолкнут её в сторону; если она становится слишком историцистской, тогда интеллектуальная история, литературная критика и подобные уязвимые «гуманитарные дисциплины» поглотят её 6.

Полная история блеска и нищеты феноменологии и аналитической философии, конечно же, не может быть втиснута в эту книгу. То, что я хочу рассказать в этой главе, относится к объяснению, как два сорта репрезентаций — интуиции и концепции — впали в немилость на последней стадии аналитического движения. Я утверждаю, что для придания смысла «теории познания» как специфически философской дисциплине, отличной от психологии, необходима кантианская картина, в которой вместе рассматриваются концепции и интуиции в процессе получения знания. Это равносильно тому, что если мы не имеем различия между тем, что «дано», и тем, что «добавлено умом», или же различия между «случайным» (contingent) (поскольку оно находится под влиянием того, что дано) и «необходимым» (поскольку оно находится полностью «внутри» ума и под его контролем), тогда мы не будем знать, что мы могли бы считать «рациональной реконструкцией» нашего познания. Мы не будем знать, каковы могли бы быть цели или методы эпистемологии.

Эти два различения подвергались время от времени нападкам за всё время существования аналитического движения. Нейрат, например, ставил под вопрос апелляцию Карнапа к данному, а понятия «знания по знакомству» Рассела и «экспрессивного языка» Льюиса часто подвергались сомнению. Эти сомнения вызрели окончательно, однако, только к началу 50-х годов XX века с появлением Философских исследований Виттгенштейна, насмешек Остина над «онтологией чувственных многообразий» и работы Селларса Эмпиризм и философия ума. Различение необходимого и случайного — возрождённое Расселом и Венским Кружком в виде различения «истинности благодаря значению» и «истинности благодаря опыту» — обычно проходило без всяких возражений, и образовало общий знаменатель анализа «идеального языка» и «обыденного языка». Однако опять-таки в начале 1950-х годов Куайн в работе Две догмы эмпиризма бросил вызов этому различению, а вместе с ним и стандартному представлению (которое разделяли Кант, Гуссерль и Рассел), что философия соотносится с эмпирическими науками так же, как исследование структуры с исследованием содержания. Имея в виду куайновские сомнения (поддержанные виттгенштейновскими Исследованиями) относительно того, как определить, отвечаем ли мы на вынуждение «языка», а не «опыта», становится трудно объяснить, в каком смысле философия имеет отдельное «формальное» поле исследования и, таким образом, как её результаты могли бы иметь желаемый аподиктический характер. Потому что два эти вызова были вызовами той самой идее «теории познания» и, таким образом, самой философии, которая воспринималась как дисциплина, которая концентрируется вокруг такой теории.

В дальнейшем я приступлю к обсуждению двух радикальных способов критики кантианских оснований аналитической философии — бихевиористской критике Селларсом «всего каркаса данности» и бихевиористскому подходу Куайна к различению необходимого и случайного. Я представлю оба этих направления как формы холизма. Пока познание рассматривается как точная репрезентация — как Зеркало Природы — холистические доктрины Куайна и Селларса звучат совершенно парадоксально, потому что такая точность требует теории привилегированных репрезентаций, таких, которые автоматически и внутренне точны. Поэтому реакция на подход Селларса к данности и Куайна — к аналитичности часто заключается в обвинении, что они «зашли слишком далеко» — позволили холизму свалить их с ног и сбить с пути здравого смысла. Для защиты Селларса и Куайна я буду аргументировать, что их холизм является результатом их верности тезису, что обоснование не есть дело специального отношения между идеями (или словами) и объектами, а является предметом разговора, социальной практики. Разговорное обоснование, так сказать, естественно холистично, в то время как понятие обоснования, включённое в эпистемологическую традицию, редуктивно и атомистично. Я попытаюсь показать, что Селларс и Куайн используют один и тот же аргумент, который направлен как против дихотомии данность-versus-неданность, так и против дихотомии необходимость-versus-случайность. Решающая предпосылка этого аргумента состоит в том, что мы понимаем познание, когда понимаем социальное обоснование веры, и, таким образом, у нас нет нужды рассматривать это как точность репрезентации.

Как только разговор заменяет конфронтацию, представление об уме как Зеркале Природы может быть отброшено. Тогда понятие философии как дисциплины, которая ищет привилегированные репрезентации среди тех, которые учреждают Зеркало, становится непостижимым. Всепроникающий холизм не имеет места в представлении о философии как «концептуальной», как «аподиктической», как указывающей «основания» остального знания, как объясняющей, какие репрезентации являются «чисто данными» или «чисто концептуальными», как представляющей «каноническое обозначение», а не эмпирическое открытие, или же как изолирующей «межконцептуальные вспомогательные категории». Если мы рассматриваем познание как вопрос разговора и социальной практики, а не попытку отразить (в зеркале) природу, мы не будем вовлечены в метапрактику, которая будет критикой всех возможных форм социальной практики. Поэтому холизм приводит, как детально аргументирует Куайн и походя упоминает Селларс, к концепции философии, которая не имеет ничего общего с поисками достоверности.

Ни Куайн, ни Селларс, однако, не развили новой концепции философии детально. Куайн, после аргументации об отсутствии линии раздела между философией и наукой, предполагает, что он тем самым показал, что философия может быть заменена наукой. Но не очень понятно, какую задачу при этом должна выполнять наука. Неясно также и то, почему естественные науки, а не искусство, политика или религия должны занять вакантное место. Далее, любопытно, что концепция науки Куайна все ещё носит инструменталистский характер. Она основана на различении «стимула» и «постулатов» (posits), которые оказывают помощь и придают комфорт старому различению интуиций и концепций. И всё же Куайн преодолевает оба различения, принимая, что стимуляция чувственных органов является в той же мере «постулатами», как и всё прочее. Ситуация выглядит так, как если бы Куайн, отвергнув концептуально-эмпирическое, аналитическо-синтетическое и языково-фактическое различения, все ещё не смог отказаться от различения данного и постулированного. Наоборот, Селларс, одержав триумф над последним различением, не смог отвергнуть пучок первых различений. Вопреки учтивому признанию куайновского триумфа над аналитичностью, сочинения Селларса все ещё проникнуты желанием «дать анализ» различных терминов и предложений и неявным использованием различия между необходимым и случайным, структурным и эмпирическим, философским и научным.

Каждый из этих двух людей непрерывно прибегал к неофициальному, скрытому, эвристическому использованию различия, преодолённого другим. Ситуация выглядит так, как если бы аналитическая философия не была бы написана, по крайней мере, без одного из двух кантианских различений и как если бы ни Куайн, ни Селларс не желали разорвать последние нити, которые связывали их с Расселом, Карнапом и «логикой как сущностью философии».

Я подозреваю, что аналитическая философия не может быть написана без того или иного из этих различений. Если нет ни интуиций, в которые должны разрешаться концепции (в манере Aufbau), ни некоторых внутренних отношений среди концепций для того, чтобы сделать возможными «грамматические открытия» (в манере «оксфордской философии»), тогда и в самом деле трудно вообразить, что мог бы представлять собой анализ. Мало кто из аналитических философов все ещё пытается объяснять, что значит дать анализ, что представляется весьма мудрой тенденцией. Хотя существует обильная метафилософская литература 1930–1940-х годов, написанная под эгидой Рассела и Карнапа, и подлинный поток литературы в 1950-х годах, которая брала в качестве образца Философские исследования и Концепцию ума 7 тем не менее, было мало попыток привести «аналитическую философию» к самоосознанию, объясняющих, как отличить успешный анализ от неуспешного.

Нынешнее отсутствие метафилософских размышлений в рамках аналитического движения, я полагаю, было симптомом того социологического факта, что аналитическая философия является сейчас в некоторых странах школой мысли, находящейся в обороне. Таким образом, в этих странах все, сделанное философами, использующими определённый стиль или упоминающими определённые темы, считается (ex officiis suis, так сказать) продолжением работы, начатой Расселом и Карнапом. Раз радикальное движение принимает на себя обязанности истеблишмента, против которого оно восставало, нет нужды в методологическом самоосознании, самокритике или чувстве места в диалектическом пространстве или историческом времени.

Я не думаю, что все ещё существует нечто, отождествляемое с именем «аналитическая философия», за исключением некоторых социологических или стилистических деталей. Но это не уничижительные заметки, уместные в том случае, если бы было разочарование в законных ожиданиях. Аналитическое движение в философии (подобно любому другому движению в любой дисциплине) разработало диалектические следствия множества посылок, и сейчас мало что осталось делать в этой области.

Тот сорт оптимистической веры, которую Рассел и Карнап разделяли с Кантом — что философия, её сущность и, наконец, открытый правильный метод, встали на безопасный путь науки — не может быть осмеян или оплакан. Такой оптимизм возможен только у людей высшей смелости и великого воображения, героев своего времени.

2. Эпистемологический бихевиоризм

Наиболее простой способ описания общих особенностей атаки Куайна и Селларса на логический эмпиризм состоит в том, что оба выдвинули бихевиористские возражения против эпистемической привилегии, которую логический эмпиризм отводил определённым утверждениям как отчётам о привилегированных репрезентациях. Куайн спрашивает, как антропологу различить предложения, с которыми чистосердечно и постоянно соглашаются говорящие на местном языке относительно случайных эмпирических банальностей, с одной стороны, и необходимые концептуальные истины, с другой стороны. Селларс спрашивает, каким образом авторитет отчётов первого лица, например, отчётов о том, какими являются нам вещи, об испытываемой нами боли, и мыслях, проходящих перед нашим умом, отличается от авторитета отчётов эксперта, например, отчётов об умственном стрессе, брачном поведении птиц, цвете физических объектов.

Мы можем соединить эти вопросы и просто спросить: «Откуда наши партнёры знают, каким из наших слов стоит доверять, а какие из них требуют дальнейшего подтверждения?» Кажется, что говорящим на местном наречии достаточно знать, какие из предложений являются безусловно истинными, без дополнительного знания того, какие из них истинны «благодаря языку». Для наших партнёров было бы вполне достаточно верить в то, что не существует лучшего пути обнаружения наших внутренних состояний, чем наши отчёты о них, без какого-либо знания о том, что «лежит за» нашим приготовлением отчётов. Нам было бы достаточно знать, что наши партнёры имеют эту молчаливую позицию.

Этого одного, кажется, достаточно для того, чтобы внутренняя достоверность наших внутренних состояний объяснялась «непосредственным представлением сознанию», «чувством свидетельства» и другими выражениями того предположения, что отражения в Зеркале Природы внутренне известны лучше, чем сама природа. Для Селларса достоверность утверждения «мне больно» есть отражение того факта, что никому не придёт в голову сомневаться в нём, а не наоборот. Точно то же следует сказать о достоверности для Куайна утверждений «все люди — животные» и «существуют чёрные собаки». Куайн полагает, что «значения» исчезают так же, как колеса (Имеется в виду метафора Виттгенштейна «Как если бы мы поворачивали рукоятку, полагая, что она приводит в движение какую-то часть машины, тогда как на самом деле она служила бы лишь украшением, никак не связанным с механизмом» — Виттгенштейн Л. Философские исследования. Т. 1. С. 177. — Прим. авт.), которые не являются частью механизма 8, а Селларс полагает то же относительно «самоаутентичных невербальных эпизодов» 9. Более обще, если утверждения оправданы обществом, а не характером внутренних репрезентаций, выражаемых этими утверждениями, тогда нет смысла пытаться изолировать привилегированные репрезентации.

Объяснение рациональности и эпистемического авторитета ссылкой на то, что говорит общество, а не наоборот, является сущностью того, что я называю «эпистемологическим бихевиоризмом», позиции, свойственной Дьюи и Виттгенштейну. Этот вид бихевиоризма лучше всего рассматривать как вид холизма — но такого, который не требует идеалистической метафизической подпорки. Он утверждает, что если мы понимаем правила языковой игры, мы понимаем всё, что следует понимать относительно ходов, которые делаются в этой игре (то есть все, за исключением понимания, полученного в результате исследований, которые никто не назвал бы эпистемологическими — например, исследований в области истории языка, структуры мозга, эволюции видов, и политических или культурных пристрастий игроков). Если мы являемся бихевиористами в этом смысле, тогда нам не придёт в голову взывать к традиционным кантианским различениям. Но можем ли мы вдруг взять, да и стать такими бихевиористами? Или, как считают критики Селларса и Куайна, не является ли такой бихевиоризм голословным? 10

Есть ли вообще какая-либо причина полагать, что фундаментальные эпистемические понятия должны быть эксплицированы в бихевиористских терминах?

Этот последний вопрос сводится к следующему: можем ли мы трактовать исследование «природы человеческого познания» просто как исследование определённых способов взаимодействия человеческих существ, или же это требует онтологического обоснования (включающего некоторый специфически философский способ описания человеческих существ)? Должны ли мы рассматривать «S знает, что р» (или «S знает невыводным образом, что р», или «S верит непоправимо, что р», или «знание S, что р, достоверно») в качестве замечания о статусе отчёта об S в среде его партнёров, или же мы должны рассматривать эти утверждения как замечания об отношении между субъектом и объектом, между природой и её зеркалом?

Первая альтернатива ведёт к прагматистской теории истины и терапевтическому подходу к онтологии (при котором философия может разрешить беспочвенные споры между здравым смыслом и наукой, но не сможет дать собственных аргументов в пользу существования того или иного объекта). Таким образом, для Куайна необходимая истина есть просто утверждение, что никому из нас не дано интересной альтернативы, которая привела бы к сомнению относительно этого утверждения. С точки зрения Селларса, сказать, что отчёт о пришедшей в голову мысли непоправим, значит сказать, что никто до сих пор не предложил хорошего способа предсказания человеческого поведения и контроля над ним, который не принимал бы за чистую монету искренних отчётов от первого лица относительно мыслей.

Вторая альтернатива ведёт к «онтологическим» объяснениям отношений между умами и значениями, умами и непосредственными данными сознания, универсалиями и единичностями, мыслью и языком, сознанием и мозгом и так далее. Для философов вроде Чизома и Бергмана такие объяснения должны предлагаться, если приходится сохранять реализм здравого смысла. Цель таких объяснений состоит в том, чтобы сделать истины чем-то большим, чем то, что Дьюи назвал «оправданной утверждаемостью» (warranted assertability): большим, чем наши партнёры, при прочих равных условиях, позволят нам получить от сказанного. Объяснения, подобные онтологическим, обычно принимают форму такого переописания объекта познания, чтобы «восполнить пробел» между ним и познающим субъектом.

Сделать выбор между этими подходами значит сделать выбор между истиной как «тем, во что нам следует верить» и истиной как «контактом с реальностью». Таким образом, вопрос о том, можем ли мы быть бихевиористами в нашем подходе к познанию, не является вопросом «адекватности» бихевиористского «анализа» познавательных утверждений (knowledge-claims) или ментальных состояний. Эпистемологический бихевиоризм (который мог бы быть назван попросту «прагматизмом», если бы этот термин не был слишком перегружен) не имеет ничего общего со взглядами ни Уотсона, ни Райла. Скорее, это утверждение, что философии нечего предложить, кроме здравого смысла, относительно познания и истинности (дополненных биологией, историей и так далее). Вопрос вовсе не в том, чтобы предложить необходимые и достаточные бихевиористские условия для «S знает, что р»; никто больше и не мечтает об этом. Это также и не вопрос, могут ли быть предложены такие условия для «S видит, что р», или «S кажется, что р», или «S имеет мысль, что р». Приверженность бихевиоризму в широком смысле, в котором бихевиористами являются Куайн и Селларс, состоит не в том, чтобы предлагать редукционистский анализ, а в том, чтобы отказаться от попыток определённого сорта объяснения: а именно такого сорта объяснений, которые не только помещают понятия типа «знакомство со значениями» или «знакомство с сенсорными явлениями» между воздействием среды на человеческие существа и отчётами о них, но также используют эти понятия для объяснения надёжности этих отчётов.

Но, опять-таки, как мы должны решить, нужны ли такие понятия вообще? Есть искушение дать ответ на основании предшествующего решения относительно природы человеческих существ — решения о том, нужны ли нам такие понятия, как «ум», «поток сознания», и тому подобные понятия для описания их. Но это был бы неверный ответ. Мы можем принять позицию Селларса-Куайна по отношению к познанию, в то же время радостно «поощряя» сырые ощущения, концепции a priori, врождённые идеи, чувственные данные, суждения и всё, что может оказаться полезным постулировать для объяснения человеческого поведения 11.

Чего мы не можем сделать, так это рассматривать познание этих «внутренних» или «абстрактных» сущностей в качестве посылок, из которых обычно выводится наше познание других сущностей и без которых последнее было бы «неосновательным». Различие тут заключается между утверждением, что знать язык — значит быть знакомым со значениями его терминов, или же что видеть стол — значит иметь чувственные впечатления прямоугольности, и объяснением авторитета предложений «Все люди — животные» или «Это похоже на стол» через предшествующий (внутренний, личный, несоциальный) авторитет знания значений или чувственных впечатлений.

Бихевиоризм в эпистемологии представляет собой не метафизическую экономию, но вопрос о том, могут ли утверждения обладать авторитетом благодаря отношениям «знакомства» между людьми и, например, мыслями, впечатлениями, универсалиями и суждениями. Различие между взглядами Куайна-Селларса и Чизома-Бергмана по этому вопросу не является различием между пышным и скудным ландшафтами, но, скорее, различием между моральными философами, одни из которых полагают, что права и обязанности есть то, что дарует общество, а другие полагают, что внутри человека есть нечто, что «распознается» обществом, которое и воздает этому человеку. Две школы моральной философии не различаются в отношении того, что человеческие существа имеют права, заслуживающие того, чтобы за них умереть. Скорее, они расходятся в том, есть ли ещё что-либо такое, что требует дальнейшего понимания, раз уж мы поняли, когда и почему эти права были даны или отобраны, в том смысле, как это понимают социальные и интеллектуальные историки. Короче, они различаются в том, существуют ли «онтологические основания человеческих прав», точно в том же отношении, как подход Селларса-Куайна отличается от эмпиристской и рационалистической традиций, уж если мы понимаем (как это делают историки познания), как и когда принимаются или отвергаются различные веры в вопросе о том, остаётся что-либо такое, называемое «отношением познания к реальности», которое ещё должно быть понято.

Эта аналогия с моральной философией позволяет нам ещё раз сфокусировать внимание на бихевиоризме в эпистемологии: это проблема не адекватности объяснения факта, но, скорее, проблема того, может ли быть на самом деле «обоснована» практика обоснования. Вопрос не в том, имеет ли человеческое познание «основания», но в том, есть ли смысл вообще предполагать, что такие основания имеются, — является ли идея эпистемического или морального авторитета, имеющего «основания» в природе, ясной. Для прагматиста в моральных вопросах утверждение, что обычаи данного общества «зиждутся в человеческой природе», не является таким утверждением, о котором мы можем вести спор. Он является прагматистом потому, что просто не может понять, как вообще обычай должен обосновываться. Потому что, согласно подходу к эпистемологии Куайна-Селларса, утверждение, что истинность и познание могут оцениваться только по сегодняшним исследовательским стандартам, вовсе не значит, что человеческое познание менее благородно, или важно, или же более «оторвано от мира», чем мы полагали. Это просто значит, что ничего не может считаться обоснованием, пока оно не отсылает нас к тому, что мы уже приняли, и что невозможно выйти за пределы наших вер и нашего языка в поисках какой-то проверки, кроме как согласованности.

Утверждение, что Истинность и Право являются делом социальной практики, может навлечь на нас обвинение в релятивизме, который сам по себе есть редукция бихевиористического подхода либо к познанию, либо к морали. Я рассмотрю эти обвинения при обсуждении историцизма в главах седьмой и восьмой. Здесь я просто замечу, что только имидж дисциплины — философии, — которая выбирает данное множество научных или моральных взглядов как более рациональных по сравнению с альтернативами через апелляцию к чему-то такому, что образует непрерывную нейтральную матрицу для всех исследований и всей истории, позволяет думать, что такой релятивизм должен автоматически исключать согласованные теории интеллектуального и практического обоснования. Одна из причин, по которой профессиональные философы отшатываются от утверждения, что познание может не иметь оснований или прав и обязанностей, на онтологическом уровне, состоит в том, что тот вид бихевиоризма, который избавляется от оснований, представляет добротный путь к избавлению и от философии.

Потому что взгляд, согласно которому не существует постоянной нейтральной матрицы, в рамках которой происходят драмы исследования и истории, имеет следствие, что критика какой-либо культуры может быть лишь конкретной и частичной — но никогда «со ссылкой на вечные стандарты». Он угрожает неокантианскому имиджу соотношения философии с наукой и культурой.

Побуждение, сводящееся к тому, что утверждения и действия должны быть не только согласованы с другими утверждениями и действиями, но и «соответствовать» чему-то вне того, что говорят и делают люди, представляет собой требование, которое может быть названо именно философским побуждением. Это побуждение привело Платона к утверждению, что сократовские слова и деяния, не согласующиеся, как оно и было, с практикой и теорией того времени, тем не менее, соответствовали чему-то такому, о чём смутно грезили афиняне. Остаточный платонизм, которому противостоят Куайн и Селларс, заключается не в гипостазировании нефизических сущностей, но в понятии «соответствия» с такими сущностями в качестве краеугольного камня процедуры оценки ценности нынешней практики 12.

Итак, я утверждаю, что атака Куайна-Селларса на кантианское понятие о двух видах репрезентаций — интуициях, «данных» одной способности, и концепциях, «данных» — другой, — это не попытка заменить один вид объяснения человеческого познания другим видом, но попытка избавиться от самого понятия «объяснения человеческого познания».

Она равносильна протесту против архетипической философской проблемы: проблемы того, как свести нормы, правила и обоснования к фактам, обобщениям и объяснениям 13. По этой причине мы не находим нейтрального метафизического основания для обсуждения проблем, поднимаемых Куайном и Селларсом. Потому что они не предлагают «объяснения», требующего проверки на «адекватность», а просто указывают на тщетность попыток «объяснения».

Отказаться, как они делают оба, обосновывать утверждения апелляцией к бихевиористически непроверяемым эпизодам (в которых ум распознает своё собственное знакомство с примерами голубизны или же со значением слова «голубой») значит сказать, что обоснование должно быть холистическим. Если мы не хотим иметь доктрины «знания по знакомству», которая даст нам основания, и если мы не просто отрицаем, что имеется такая вещь, как обоснование, тогда мы будем вместе с Селларсом утверждать, что «наука рациональна не потому, что она имеет основания, но потому что она представляет самокорректирующее предприятие, готовая подвергнуть испытанию любое утверждение, хотя и не все сразу» 14.

Вместе с Куайном мы скажем, что познание не уподобляется архитектонической структуре, но скорее, похоже на силовое поле 15, и что нет утверждений, которые неподвластны пересмотру. Мы будем холистами не потому, что обладаем вкусом к целому, как не будем бихевиористами потому, что имеем отвращение к «призрачным сущностям», но просто потому, что обоснование всегда было бихевиористичным и холистичным. Только профессиональный философ мечтает, что могло бы быть что-то ещё, поскольку только он напуган эпистемологическим скептиком. Холистический подход к познанию не есть вопрос полемики вокруг отказа от оснований, а представляет результат недоверия ко всему эпистемологическому предприятию. Бихевиористский подход к эпизодам «прямого восприятия» не есть вопрос антименталистской полемики, но представляет собой результат недоверия к платонистскому поиску специального вида достоверности, ассоциированной с визуальным восприятием. Образ Зеркала Природы — зеркала, которое гораздо легче увидеть, чем то, что оно отражает, — предполагает образ философии как поиска и сам предполагается этим образом.

Если всё сказанное мною верно, тогда нет никакого другого способа защищать взгляды Селларса и Куайна, кроме как отвечая их критикам. Нет такого нейтрального основания, на которое можно опереться и показать, что они преодолели в честной схватке «данное» и «аналитическое» соответственно. Самое лучшее, что мы можем сделать, это отделить чистую форму такого рода критики от различных побочных вопросов, которые привлекаются в этой связи критиками Селларса и Куайна (и до некоторой степени и ими самими), и таким образом смягчить парадоксальную атмосферу вокруг этих доктрин. В следующем разделе я рассмотрю атаку Селларса на Миф Данности и постараюсь отделить его от «несправедливых по отношению к ребёнку» следствий утверждения, что нет таких вещей, как до-лингвистическое сознание.

Далее, я рассмотрю атаку Куайна на различение языка и факта и постараюсь отделить этот вопрос от неудачного редукционистского тезиса Куайна о «неопределённости» перевода и Geisteswissenschaften. После очищения доктрин Куайна и Селларса они представляются дополняющими друг друга выражениями одного тезиса: никакое «объяснение природы познания» не может полагаться на теорию репрезентаций, которые находятся в привилегированных отношениях к реальности. Работа этих двух философов позволяет нам распутать, в конце концов, смешение Локком объяснения и обоснования и сделать ясным, почему «объяснение природы познания» может быть, самое большее, описанием человеческого поведения.

3. Долингвистическое осознание

В работе «Эмпиризм и философия ума» Селларс формулирует «психологический номинализм» как взгляд, согласно которому всякое осознавание видов, сходств, фактов и так далее, короче, осознавание абстрактных сущностей — и на самом деле, осознавание даже единичностей — это дело лингвистики. Согласно этому взгляду, даже осознавание таких видов, сходств и фактов, которые принадлежат так называемому непосредственному опыту, предполагается процессом освоения языка 16.

Существование сырых ощущений — боли, чувств, которые испытывают дети при рассматривании цветных объектов и так далее — представляет собой очевидные возражения этой доктрине. Для того чтобы справиться с этими возражениями, Селларс обращается к различию между осознаванием-как-различающим-поведением и осознаванием как чем-то таким, что он называет бытием «в логическом пространстве резонов, обоснований, способным к обоснованию сказанного» (с. 169).

Осознавание в первом смысле проявляется у крыс и амеб, а также компьютеров; это просто надёжная сигнальная система. Осознавание во втором смысле проявляется только у существ, чьё поведение мы интерпретируем в виде произнесения предложений с намерением обоснования произнесения других предложений. В этом последнем смысле осознавание есть обоснованная истинная вера — знание, но в первом смысле это способность к реакции на стимулы. Основная часть работы Селларса Epistemology and the Philosophy of Mind заключается в аргументации, что такая способность представляет причинное условие для знания, но не его основания. Этот взгляд имеет то следствие, что познание единичностей или концепций не предшествует по времени познанию суждений (но всегда представляет абстракцию от последнего) и, таким образом, что эмпиристское объяснение обучения языку и непропозициональному базису пропозиционального знания неизбежно искажается. Решающей посылкой этого аргумента является то, что нет такой вещи, как обоснованная вера, не являющаяся пропозициональной, и что нет такой вещи, как обоснование, которое не есть отношение между суждениями. Поэтому говорить о нашем знакомстве с краснотой или же с примерами красноты как об «основании» (в противоположность причинному условию) нашего знания того, что «этот объект красный» или «краснота есть цвет», всегда ошибочно.

Дети и фотоэлектрические ячейки не различают красных объектов, но долингвистические дети, как полагают, должны «знать, что такое красное» в некотором таком смысле, в котором этого не знают фотоэлектрические ячейки. Но откуда дети могут знать, что такое боль, если осознавание чего-либо представляется «делом лингвистическим?» Здесь Селларсу требуется другое различение. В этот раз — различение «знания того, на что похоже X» и «знания того, какого сорта вещь представляет X». Последнее включает способность к увязыванию концепции Х-ности с другими концепциями таким образом, чтобы можно было обосновывать утверждения об Х-ах. Виттгенштейновский подход Селларса, согласно которому обладание концепцией заключается в использовании слова, позволяет рассматривать две эти способности как одну и ту же. Отсюда следует, что мы не можем обладать одной концепцией без одновременного обладания многими концепциями.

Не можем мы и «обладать концепцией чего-то лишь по той причине, что обратили внимание на то, какого сорта эта вещь», потому что «иметь способность к тому, чтобы обратить внимание на вещей, уже подразумевает, что мы имеем концепцию этого сорта вещи» (с. 176). Но «обратить внимание на сорт вещи» означает обратить внимание на неё с помощью какого-то описания, не просто как-то специфически отреагировать на неё. В чём же тогда состоит знание того, на что похожа боль, без одновременного знания или обращения внимания на то, какого сорта эта вещь?

Оно состоит просто в том, что имеется боль. При этом избегается ловушка, состоящая в том, что есть некоторое внутреннее озарение, имеющее место только в том случае, когда ум ребёнка уже просвещен языком, концепциями, описаниями и суждениями, и отсутствующее, когда ребёнок вопит и корчится от боли, не произнося отчётливых слов. Ребёнок ощущает одну и ту же вещь, и это для него точно одно и то же до и после усвоения языка. До языка он должен знать вещь, которую ощущает как раз в том случае, когда это сорт вещи, о котором в более поздний период жизни он будет способен делать невыводные отчёты.

Именно эта латентная способность, а не его большая чувствительность, отличает его от фотоэлектрической ячейки. Таким образом, он может реагировать прямо на отсутствие кислорода в воздухе, на сверхбыстрое движение молекул, судорожный альфа-ритм его мозга и так далее, но он «не знает, чем они являются» до тех пор, пока он не будет обладать соответствующим словарём. Но удушье, тепло, экстаз, боль, огонь, краснота, враждебность родителей, материнская любовь, голод, громкость, и т. п. «известны» до языка, и поэтому обыденная речь должна иметь их. Они известны просто по той причине, что имели место или ощущались. Они известны без того, чтобы быть классифицированными или же соотнесёнными тем или иным путём с чем-либо ещё.

У Селларса нет резонов для возражения против понятия «знания того, на что похожа боль (или краснота)», потому что это только вело бы к Мифу Данного и противоречило бы психологическому номинализму в случае существования некоторой связи между знанием того, на что похожа боль, и знанием того, какого сорта вещью является боль. Но единственная такая связь состоит в том, что первое не является достаточным и необходимым причинным условием для последнего. Оно недостаточно по той очевидной причине, что мы можем знать, на что похожа краснота, без знания того, что она отлична от синевы, и что она представляет собой цвет и так далее. Оно не необходимо, потому что мы можем все это знать, и знать даже больше, о красноте, и в то же время быть слепым от рождения, и, таким образом, не зная, на что похожа краснота. То что мы не можем говорить и знать нечто, о чём мы не имеем сырых ощущений, просто ложно; и равно ложно, что если мы не можем говорить о них, мы, тем не менее, можем иметь обоснованную истинную веру о них.

Особенность языка состоит не в том, что он «изменяет качество нашего опыта», или «открывает новые перспективы нашему сознанию», или «синтезирует до тех пор бессознательное многообразное», или производит любой другой сорт «внутренних» изменений. Всё, что получается с обретением языка, состоит в дозволении нам войти в общество, члены которого обмениваются обоснованиями утверждений и других действий друг с другом 17.

Поэтому Селларса следует понимать как философа, который отвечает традиционным эмпиристам в таком стиле: знание, на что похожи вещи, не является вопросом обоснования при утверждении суждений. На это эмпиристы, вероятно, ответили бы, как это и сделали Родерик Ферс и другие, что такой взгляд путает концепции со словами 18. Селларс, Виттгенштейн и другие, кто «преувеличивал» важность языка, должны вводить в рассмотрение спорное положение в пользу психологического номинализма, предполагая, что обладать концепцией значит использовать слово. Селларс может возразить постановкой следующей дилеммы: либо пожаловать обладание концепциями чему-либо (например, проигрывателю со сменой пластинок), что может реагировать выборочным образом на классы объектов, или же объяснить, почему мы можем провести разделительную линию между концептуальной мыслью и её примитивными предшественниками в различных местах, с одной стороны, и мыслью, приобретшей язык и все ещё находящейся в процессе совершенствования — с другой.

Эта дилемма высвечивает факт, что традиционные понятия данности трактуют совместно сырые ощущения и способность к выделению, используя отсутствие первых для исключения машин и включения детей и затем используя присутствие вторых, чтобы сделать то, что имеют дети, похожим на пропозициональное познание. Спор между Селларсом и его критиками сводится к следующему сухому остатку: должны ли мы рассматривать концептуализацию как классификацию, или как обоснование? Селларс может сказать, что он оставляет термин концепция тем, кто желает снабдить проигрыватели или их протоплазмические аналоги концепциями, если он сможет иметь некоторый другой термин для указания того, что мы имеем, когда мы сопоставляем классификацию с другими классификациями так, как это делают пользователи языка при решении того, под какой класс должна подпасть та или иная вещь. Опять-таки, Селларс прибегает к разговору о том, что обоснование есть дело социальной практики и что всё, что не является таковой, не помогает в понимании обоснования человеческого познания, независимо от того, как оно может быть полезным в понимании его приобретения (acquisition).

Генетический и натуралистический ложные выводы, с точки зрения Селларса, скомбинированы в традиционном эмпиризме таким образом, что получается взгляд, согласно которому мы были бы в лучшем положении, поздравляя себя с точным отражением природы (или сокрушаясь по поводу неудачи в этом), если бы мы только смогли представить сознанию стадии нашего развития в детстве. Запутанные декартовским слиянием мысли с ощущением, одурманенные невинностью локковской восковой таблички и напуганные тем фактом, что если истина заключается в целом, тогда достоверности нет нигде, эмпиристы рассматривают понятие «на что похоже красное» как ключ к нашему познанию природы. С точки зрения Селларса, это похоже на навязывание того, что испытывает ребёнок при задержке кормления, в качестве ключа к обыденному моральному сознанию.

Короче, селларовский психологический номинализм не есть теория того, как работает ум, и не теория того, как зарождается в младенце познание, и не теория о «природе концепций», и не теория вообще о чём-либо. Это наблюдение различия между фактами и правилами, наблюдение, сводящееся к тому, что мы можем войти в общество только с эпистемическими правилами, по которым разыгрываются игры в обществе. Мы можем противиться утверждению, что познание, осознавание, концепции, язык, вывод, обоснование и логическое пространство резонов падают на плечи бравого младенца где-то в возрасте четырёх лет, не существуя до этого времени даже в самой примитивной форме. Но мы не противимся мысли, что совокупность прав и ответственности падает на плечи молодого человека по достижению им совершеннолетия в восемнадцать лет, не существуя до того времени в самой примитивной форме.

Последняя ситуация является даже более ярко выраженной, чем первая, так как не существует и следа первой, за исключением случайных родительских замечаний (например, «ребёнок знает, о чём говорит»). Но в обоих случаях происходит сдвиг в отношениях человека с другими людьми, а не сдвиг внутри одного человека, который делает его готовым для вхождения его в такие новые отношения. Дело не в том, что мы могли бы ошибиться, полагая, что четырёхлетние младенцы обладают познанием, а одногодки не имеют такового; мы здесь ошибаемся не больше, чем мы ошибаемся с законом, когда восемнадцатилетние имеют право жениться, а семнадцатилетние — нет. Было бы неблагоразумно принимать лепет четырёхлетних младенцев серьёзно, точно так же, как было бы неразумно устанавливать возраст ответственности перед законом столь низко, но никакое большее понимание того, как «работает» познание (или ответственность) не решат таких вопросов.

Таким образом, от Селларса не надо ожидать аргументов в пользу «теории взаимоотношения языка и мысли», потому что мысли являются внутренними эпизодами, которые могут рассматриваться как необходимо связанные с языком, состояниями мозга, или другими вещами, а могут не считаться таковыми. Как эпистемолог Селларс не предлагает теории о внутренних эпизодах. Скорее, он отмечает, что традиционное, небихевиористское понятие «эпистемология» представляет собой смешение объяснения таких эпизодов с объяснением правильности произнесения определённых утверждений. Это равносильно принятию взгляда, согласно которому философия (и, в частности, «философия ума») не может, через возвышенную критическую точку зрения, усилить или уменьшить доверие к нашим собственным утверждениям, которое получается через одобрение со стороны наших сотоварищей. Селларовский психологический номинализм не происходит от бихевиоризма, рассматриваемого как тезис о том, чем ум является, а чем нет.

Он происходит только от эпистемологического бихевиоризма, определённого выше как направления, не отличимого от эпистемологического холизма. Быть в этом смысле бихевиористом — значит просто иметь любые ментальные события и способности в качестве общего делителя, который подлежит сокращению и рассматривать нашу практику обоснования утверждений таким образом, что она не нуждается в эмпирических или «онтологических» основаниях 19.

(Метафора сокращения используется Виттгенштейном в Философских исследованиях при обсуждении знаменитого образа жука в коробке. «Ну, а пусть каждый говорит мне о себе, что он знает, чем является боль, только на основании собственного опыта! — Предположим, что у каждого была бы коробка, в которой бы находилось бы что-то, что мы называем жуком. Никто не мог бы заглянуть в коробку другого; и каждый говорил бы, что он только по внешнему виду своего жука знает, что такое жук. — При этом, конечно, могло бы оказаться, что в коробке у каждого находилось бы что-то другое. Можно даже представить себе, что эта вещь непрерывно изменялась бы. — Ну, а если при всём том слово жук употреблялось бы этими людьми? — В таком случае оно не было бы обозначением вещи. Вещь в коробке вообще не принадлежала бы к языковой игре даже в качестве некоего нечто: ведь коробка могла бы быть и пустой. — Верно, тем самым вещь в этой коробке могла бы быть сокращена, снята независимо от того, чем бы она ни оказалась». (Виттгенштейн Л. Философские работы. — М., Гнозис, 1994. Ч. I. Пункт 293. С. 183. — Прим. перев.) [Мы можем сократить на личные ощущения (жук в коробке), потому что ничего может быть в той же степени удовлетворительным, как и нечто, о чём ничего нельзя сказать. — Прим. авт.)

Ещё раз обращаясь к обществу как источнику эпистемического авторитета, я закончу этот раздел ещё одним напоминанием того, что даже неконцептуальное, нелингвистическое познание того, на что похожи сырые ощущения, приписывается существам на основании их потенциального членства в этом обществе. Младенцы и наиболее привлекательные из животных наделяются скорее «чувствами», а не (как это имеет место в отношении фотоэлектрических ячеек и животных, к которым мы не испытываем сантиментов, например, камбала или пауки) «простой реакцией на стимулы». Это должно быть объяснено на основании того сорта чувств общества, которое объединяет нас с чем-либо гуманоидным. Быть гуманоидом значит иметь человеческое лицо, а наиболее важной частью лица является рот, которым мы можем произносить предложения синхронно с подходящим выражением лица как целого 20. Сказать, в соответствии со здравым смыслом, что младенцы и летучие мыши знают, на что похожи боль и красное, но не знают этого в отношении движения молекул или смены времён года, значит просто сказать, что мы вполне можем вообразить их открывающими рот и произносящими нечто по поводу первого, но не второго. Сказать, что приспособление (состоящее из фотоэлектрической ячейки, соединённой с магнитофоном), которое говорит «красное», когда мы освещаем его красным светом, не знает, на что похоже красное, значит сказать, что мы не можем вообразить себе продолжающийся разговор этого приспособления. Сказать, что мы просто не знаем, знают ли андроиды, сделанные из протоплазмы (и уже готовые к использованию, за исключением речевого центра, который им предстоит встроить), на что похоже красное, не значит довериться философским затруднениям относительно природы субъективности 21.

Это значит просто сказать, что вещи с лицами, похожими на человеческие, которые выглядят так, что в один прекрасный момент они могли бы стать партнёрами по разговору, обычно наделяются «чувствами», но что если мы знаем слишком много о том, как эти вещи сделаны, мы неохотно причисляем их к даже потенциальным партнёрам по разговору 22.

Этот взгляд на приписывание долингвистического осознавания — любезно расширяющий круг потенциальных или воображаемых сотоварищей по разговору на нашем языке — имеет то следствие, что моральные запреты на причинение вреда младенцам и предпочтительно выглядящим видам животных не являются «онтологически обоснованными», с точки зрения обладания ими чувствами.

Скорее, все наоборот. Моральные запреты являются выражением чувства коммуны, основанного на воображаемой возможности разговора, а приписывание чувств является чуть большим, чем остаток этих запретов. В этом можно убедиться, заметив, что никто, кроме философов ума, не заботится о том, являются ли сырые ощущения боли или красноты для коала другими, нежели для нас, потому что мы сострадаем ему, когда он корчится от боли. Этот факт не означает, наша боль или боль у коала есть «ничто иное, как поведение»; это означает просто, что когда коала корчится от боли, это более важно для нашей способности к воображению ситуации, когда коала просит о помощи, чем наше желание понять, что происходит внутри коала. Рейтинг свиней в отношении интеллекта куда как больше, чем рейтинг коала, но свиньи не корчатся от боли в подходяще гуманоидном стиле, и морда свиньи не подходит для лицевых выражений, сопутствующих разговору. Поэтому мы единодушно посылаем свиней на бойню, и образуем общества в защиту коала. Это не «иррационально», никак не более иррационально, чем распространение гражданских прав на умственно отсталых (или зародышей, или аборигенных племён, или марсиан) или отрицание этих прав. Рациональность, рассматриваемая как формирование силлогизмов, основанных на открытии «фактов» и применении таких принципов как «Боль должна быть минимизирована» или «Разумная жизнь всегда более ценна, чем жизнь прекрасных, но неразумных существ», является мифом. Только платонистские призывы к тому, чтобы каждый моральный сантимент и, на самом деле, каждая моральная эмоция любого сорта должны быть основаны на признании объективного качества в воспринимающем субъекте, заставляет нас думать, что наше обращение с коала, или белыми, или марсианами составляет «предмет моральных принципов». Потому что «факты», которые следует открыть и к которым применяются принципы, в случае «чувств» коала или белых не открываемы независимо от сантиментов 23.

Эмоции, испытываемые нами в пограничных случаях, зависят от живости нашего воображения и наоборот. Только представление о том, что в случае философии мы имеем дисциплину, способную дать добрые резоны в пользу того, во что мы верим инстинктивно, позволяет нам считать, что «более тщательный философский анализ» поможет нам провести линию между холодностью сердца и глупой сентиментальностью. Утверждение, что знание животными того, на что похожи некоторые вещи, мало имеет общего с обоснованной истинной верой, но, скорее, связано с моралью, естественным образом следует из селларского понятия, что внутреннее устройство людей и квази-людей должно объясняться тем, что находится снаружи (и, в частности, их местом в нашей коммуне), а не наоборот.

С тех пор как Декарт сделал методологический солипсизм признаком строгого и профессионального философского мышления, философы хотели найти «основания» познания (cognition), морали, эстетического вкуса и всего, что имеет значение для внутренней жизни индивида. А иначе как бы сложились дела в обществах, где индивиды не имели бы таких оснований и не образовали бы обществ? Только со времён Гегеля философы начали возиться с представлением, что индивид отдельно от общества есть просто животное. Антидемократические следствия этого взгляда, не говоря уже о его историцистских и релятивистских следствиях, сделали затруднительным влияние гегелевского способа мышления на основы аналитической философии — эпистемологию, философию языка и философию ума. Но работа Селларса «Эмпиризм и философия ума» — названная им самим «зарождающимися Гегелевскими Размышлениями» 24 — преуспела в извлечении сырых ощущений и обоснованной истинной веры и лишении сырых ощущений их статуса как привилегированных репрезентаций. Тем самым было показано, как бихевиоризм в эпистемологии может избежать смешения объяснения и обоснования, смешения, которое сделало эмпиристскую эпистемологию возможной и необходимой. В седьмой и восьмой главах я попытаюсь показать, как упор на приоритете общественного перед личным, который возник из отказа от эмпиризма, проложил путь дальнейшим гегелевским и хайдеггеровским проектам деконструкции.

4. Идея «идеи»

Приведя аргументы в пользу того, что атака Селларса на Миф Данности вполне совместима с добрым отношением к младенцам и животным и, таким образом, с обыденным моральным сознанием, я хочу доказать, что атака Куайна на «идею «идеи» и различение языка и факта совместима с интеллектуальной респектабельностью Geisteswissenschaften. Доктрины Куайна о «неопределённости перевода» и «непостижимости указания» привели его к утверждению, что в приписывании значения произнесённому, вер и устремлений к культуре нет «эмпирических проблем». Я полагаю, что здесь снова некоторые различения ответственны за мнимые, противоречащие интуиции следствия, эпистемологического бихевиоризма, различения, позволяющие нам рассматривать бихевиоризм скорее в качестве инструмента расчистки основания для морали и высокой культуры, нежели в качестве инструмента лишения их «объективной истинности».

То что Куайн называет «идеей «идеи», представляет взгляд, согласно которому язык есть выражение чего-то «внутреннего», которое должно быть открыто до того, как мы можем сказать, что значит произнесённое, или до интерпретации лингвистического поведения произносящего (например, в приписывании ему веры, желания и культуры). Отказаться от этой идеи — значит немедленно отказаться от логико-эмпиристского понятия «истины благодаря значению» и оксонианского оттенка понятия «концептуальной истины», так как не существует значений или концепций, с помощью которых могли бы быть истолкованы истины.

Эта позиция по отношению к концепции «концепции» позволяет отбросить кантианское различение необходимых истин (которые могут быть определены рассмотрением лишь одних концепций [аналитическая истина] или только чистых концепций, и чистых форм интуиции [синтетические a priori истины]) и случайных истин (которые требуют ссылки на эмпирические интуиции). Но Куайн рассматривает концепции и значения как один из видов интенций и желает уничтожить все интенции. Таким образом, допуская, что, например, «значит», «верит» и «желает» не имеют бихевиористических эквивалентов (как пытались показать Брентано и Чизом в попытке сохранить некоторое ядро истинности традиционного дуализма ума и тела), Куайн заключает, что это показывает устранимость понятий «вера» и «желание» (для «научных» целей), как и понятий «концепция» и «интуиция»:

Можно рассматривать тезис Брентано либо как демонстрирующий неустранимость интенциональных идиом и важность автономной науки об интенциях, либо как демонстрирующий безосновательность интенциональных идиом и пустоту науки об интенциях. Моя позиция, в отличие от Брентано, — это вторая альтернатива. Принять видимую ценность использования интенционального использования, значит, как мы видели, постулировать отношения перевода как нечто объективно значимого, хотя неопределимого в принципе относительно всеобщности речевых предрасположений. Такое постулирование мало что даёт в научном прозрении, если для него нет лучших оснований, чем то, что указанные отношения перевода предполагаются аборигенной семантикой и интенциями 25.

Куайн полагает, что его анти-интенционализм согласуется с его полемикой против аналитичности. Но это не так. Автор «Двух догм эмпиризма» должен был бы сказать, что концепции и значения вполне безвредны, если постулированы с целью объяснения нашего поведения, и становятся опасными только в том случае, когда рассматриваются как источник специального рода истины и специального рода оправдания определённых утверждений. В частности, мы могли бы ожидать от него, что обычно приводимые резоны в пользу того или иного перевода языка резоны (или в пользу приписывания одного определённого множества вер и желаний, а не странной альтернативы, которая, тем не менее, предсказывала бы то же самое лингвистическое поведение) оправдываются просто их внутренней согласованностью, и что такая практика как перевод и приписывание внутренних состояний оправдывается их социальной полезностью. Куайн допускает полезность, но полагает, что в философском отношении важно настаивать на том, чтобы сорт истины, предлагаемый в таких предложениях как «Hund» есть немецкое слово для «собаки» и «Робинсон верит в Бога», не того рода истина, которая выражает «эмпирические отношения» 26.

Таким образом, он предлагает нам различение, так сказать, истин по конвенции и истин по соответствию, вместо старого позитивистского различения истин по конвенции и истин, подтверждённых чувственным опытом. Истины о значениях и верах, а также о суждениях не являются, в каком-то отношении, настоящими истинами в полном смысле слова — точно так же, как позитивисты полагали, что необходимые истины не являются по настоящему истинами «о мире».

Холизм и прагматизм «Двух догм», судя по всему, делает проведение различения между двумя сортами истины столь же трудным, как и более старого различения, которое атакуется Куайном. Многие критики Куайна отметили это обстоятельство и диагностировали его настойчивость в этом вопросе как наследие традиционного эмпиризма 27. Я согласен с большинством критиков и не буду пытаться подвести итог их рассмотрениям (за исключением лишь того, что такая критика едина в заключении, что некоторый вид «неопределённости», который можно найти в переводе, должен появиться, равно безвредно, в Naturwissenschaften). Рассмотрением понятия «непостижимости указания» мы можем получить некоторое понимание «эмпирических» интуиций, которые заставляют Куайна продолжать говорить о «соответствии» и которые удерживают его от гегелевских следствий его собственного бихевиоризма и холизма.

Куайн подводит итог своей аргументации в работе «Онтологическая относительность», говоря:

Имеет смысл говорить не о том, чем являются объекты по абсолютному критерию, но о том, как одна теория интерпретируется другой теорией… Всё сказанное нами заставляет понять, что загадка о видении вещей перевёрнутыми или в дополнительном цвете, должна быть воспринята серьёзно, а мораль, следующая из этого случая, должна применяться повсеместно. Релятивистский тезис, к которому мы приходим, следует повторить: не имеет смысла говорить о том, каковы объекты теории, помимо того как интерпретировать или переинтерпретировать эту теорию в другую теорию… Разговор о подчинённых теориях и их онтологиях вполне осмыслен, но только относительно фоновой (background) теории с её собственной исходно принятой и окончательно непостижимой онтологией 28.

Можно было бы подумать, что этот тезис является естественным и счастливым результатом похода к познанию и науке, который являлся общим для Куйана и Селларса, если бы не беспокоящая фраза: «Исходно принятая и окончательно непостижимая онтология». С точки зрения полноценно холистической теории, вопрос «Действительно ли мы указываем на кроликов или стадии-кроликов? формулы или геделевы числа?» не должен считаться ни бессмысленным, ни осмысленным (пока не относится к фоновому языку) 29, но должен считаться вопросом типа «Действительно ли говорим о нациях или о группах индивидуальных личностей?» или «Действительно ли мы говорим о ведьмах или галлюцинациях психически неуравновешенных людей?»

Последние вопросы имеют смысл, если мы придадим им смысл, то есть если нечто дальнейшее зависит от ответа. Легко вообразить себе ситуации, в которых можно было бы придать им смысл; труднее, но не невозможно сделать это для случая кролик-versus-стадии-кролика. Но Куайн не интересуется вопросом придания смысла таким образом. Цель его утверждений о неопределённости и непостижимости заключается не в том, чтобы связать их с нуждами науки или практики. Допуская, что лингвистика никогда не мечтала о преимуществах, получаемых от неопределённости перевода, когда короткие восклицания при появлении кролика переводятся как «еще одна стадия-кролика», Куайн говорит:

Неявная максима, диктующая его (лингвиста) выбор «кролика»…, состоит в том, что этот продолжающий существовать по ходу времени и относительно однородный объект, движущийся как целое относительно контрастного фона, требует для указания короткого восклицания… Он навязывает себе эту максиму сам, принимая такое решение в ситуации, которая объективно неопределённа. Это весьма благоразумное навязывание, и я сам не рекомендовал бы другого. Но я-то говорю о философской точке зрения 30.

«Философская точка зрения» в этом смысле, как минимум, не имеет отношения к решению того, каков мир. Куайн колеблется между старым позитивистским взглядом, что такая точка зрения позорно «метафизична», и более оксонианским взглядом на философию-как-терапию, по которому такие специфические философские точки зрения служат противоядием πρώτον ψευδός, таким, как «идея «идеи». Мы могли бы, конечно, рассматривать эту конкретную точку зрения как противоядие против, если она вообще может быть против чего-либо, понятий «онтологии» и «указания».

То есть мы могли бы прибегнуть к более старомодному взгляду, что точно так же, как бихевиористский подход к «истине благодаря значению» в «Двух догмах» не оставляет нам понятия «одинаковости значения», за исключением (как указывает Харман) случаев здравого смысла и таких философски неинтересных случаев, как одинаковость значений предложений «Президент поехал во Вьетнам» и «Джонсон поехал во Вьетнам», так и бихевиористский подход к «онтологии» в «Онтологической относительности» не оставляет нам понятия «одинаковость указания», за исключением случаев здравого смысла и философски неинтересных случаев, как одинаковость вещей при разговоре о стадиях-кролика и разговоре о кроликах (но различными способами) 31.

Философское понятие «указания», с точки зрения Куайна, противопоставлено значению по той причине, что:

Указание, объём представляют прочную вещь; значение, интенция — непрочную. Неопределённость перевода, с которой мы сталкиваемся, однако проходит сквозь как экстенсиональных, так и интенсиональных вещей. Термины «кролик», «неотъемлемые части кролика» и «стадии кролика» разнятся не только в значении; они также и истинны в отношении различных вещей. Указание само по себе оказывается бихевиористически непостижимым 32.

Но эта относительная прочность сама была просто продуктом утверждения Куайна, что интенциональности, для которых не было критерия тождества, были более расплывчатыми сущностями, чем экстенсиональные вещи, для которых есть критерий тождества. Проблема тождества для интенсиональных сущностей, с точки зрения Куйана, сводится к тому, как «два вневременных предложения должны соотноситься друг с другом таким образом, что там, где вместо них стоят «р» и «q», мы были бы обязаны сказать, что [р] есть то же самое суждение, что и [q], а не какое-либо другое суждение» 33. Но полагать, что на этот вопрос можно ответить, значит считать, говорит Куайн, что существует некоторое отношение синонимии, которое делает предложение одного языка правильным переводом предложения другого языка 34.

Мы, однако, сделали полный круг. Прочность указания есть то, чем она является, по той причине, что существует мнимый контраст с непрочностью значения. Но эта непрочность присутствует лишь в том случае, когда перевод неопределёнен в некотором смысле, который отсутствует в физике. Поэтому если мы примем стандартную критику куайновской «двойной» неопределённости перевода (неопределённости, которая отличается от неопределённости физической теории, в том, что в первом случае нет «эмпирических аспектов»), тогда у нас нет причин быть озадаченными тем, что указание поживает неважно, и нет причин полагать, что бихевиористическая непостижимость указания ведёт к какому-либо другому заключению, кроме как «тем хуже для указания» или же «стадии кролика и кролик являются одним и тем же». Так как «указание» здесь означает специфически философское понятие, чья непостижимость представляет специфически философскую точку зрения, которая предпочитает разводить в стороны кроликов и стадии кроликов в гораздо большей степени, чем это требуется по научным и практическим соображениям, мы могли бы ни в грош не ставить эту самую непостижимость, как поступает Куайн в отношении специфически философского понятия синонимии и тезиса Брентано о несводимости интенциональности.

Мы и в самом деле могли бы принять такую позицию 35, но не ранее, чем более тщательно рассмотрим колебания Куайна по поводу предмета онтологии. Сказать, что философское понятие указания является таким понятием, без которого мы можем превосходно обойтись, значит сказать, с чем должен был бы согласиться и сам Куайн, то же самое об онтологии. Но поскольку Куайн рассматривает разговор об онтологии серьёзно, он относится так же серьёзно и к указанию, и поэтому было бы полезно убедиться в том, как трудно для него примирить этот тезис с холистическим утверждением, что нет в качестве «первой философии» ничего более высокого, чем обычное научное исследование, и что ничто в этом отношении не предшествует последнему 36.

Этот взгляд Куайна сближает его с Селларсом, согласно которому «наука есть мера всех вещей, того, о чём она говорит, и того, о чём она не говорит» 37. Тем не менее, Куайн утверждает, что практическая необходимость интенсиональных идиом не должна заслонять того факта, что:

Если мы изображаем истинную и окончательную структуру реальности, каноническая схема для нас есть строгая схема, не знающая иного закавычивания, кроме прямого, и не знающая пропозициональных установок и признающая только физическое устройство и поведение организмов 38.

Этот проект, говорит Куайн, есть продолжение научного, потому что:

Каждая элиминация неясных конструкций или понятий, которую мы ухитряемся провести путём перефразирования в более ясные элементы, представляет собой прояснение концептуальной схемы науки. Те же самые мотивы, которые подвигают учёных на поиск все более простых и ясных теорий, адекватных предмету исследования их специальных дисциплин, являются мотивами для упрощения и прояснения более широкой схемы, присущей всем наукам. Поиск наипростейшего, наияснейшего всеобщего образца канонического обозначения не должен быть отличен от поиска исходных категорий, описания наиболее общих черт реальности. Не следует поддаваться возражению, что такие конструкции являются условностью, не диктуемой реальностью; разве то же самое не может быть сказано о физической теории? Верно, что природа реальности такова, что одна физическая теория оказывается для нас лучшей по сравнению с другой физической теорией; но то же самое верно и для канонических обозначений (с. 161).

Хитрость тут состоит в том, чтобы понять, чем являются «неясность» и «ясность». Куайн полагает, что Geisteswissenschaften использует понятия столь неясные, что при описании структуры реальности мы должны просто избавиться от них. Все ясно в физических теориях, которые хотя и взывают к числам, функциям, свойствам и так далее, всё-таки интерпретируют их как множества, на что физик взирает с высокомерным равнодушием. Но неясность «веры», «знания», «переводится как …» и так далее неисправима, потому что в теории множеств нет ничего под рукой из того, что могло бы заменить их; они могут выжить только в качестве практического удобства 39.

Но почему, однако, «верит в …» и «переводится как …» обязаны нуждам практики больше, чем «есть тот же самый электрон, как»… и «есть то же самое множество, как?» Почему Naturwissenschaften описывает реальность, в то время как Geisteswissenschaften просто позволяет нам управляться с ней? Что же разделяет их, при условии, что мы больше не считаем, что некоторые утверждения имеют привилегированный эпистемологический статус, а взамен полагаем, что все утверждения работают вместе во благо расы в процессе постепенного холистического приспособления, ставшего знаменитым благодаря «Двум догмам эмпиризма?» Почему единство эмпирического исследования не проявлялось бы в целостности культуры (включающим как Naturwissenschaften, так и Geisteswissenschaften), а не просто в целостности физической науки?

Попытка ответить на этот вопрос приводит нас к подлинному противоречию во взглядах Куайна. Оно проявляется наиболее ясно в пассаже, где он пытается убедить нас в том, что практический диктат перевода не имеет эпистемологических следствий:

«Сохранение логической истины» является конвенциональным по своему характеру из-за неопределённости перевода… Сама нужда определённости представляет вознаграждение за следование этому строгому и простому правилу как частичному детерминанту… «Сохранение логической истины» одновременно конвенционально и мудро. И мы видим также, что это не даёт логической истине эпистемологического статуса, отличного от явных истин так называемого фактического рода 40.

Но если конвенциональность зависит от специальной неопределённости перевода, тогда мы не можем сказать, как это делает Куайн в цитированном выше пассаже, что физическая теория представляет «конвенциональное дело, не зависящее от реальности». Если постоянство логической истины есть просто практическое правило, а не проникновение в структуру реальности, тогда, если физическая теория представляет такое проникновение, она не может также быть практическим правилом.

Подводя итог его колебаниям, мы можем заметить, что Куайн хочет утверждать следующее:

  1. Существует такая вещь, как онтология, управляемая «сомнениями относительно того, какого рода объекты можно предпололожить», и она основана на различении «беспочвенного овеществления и его противоположности» 41.
  2. Не существует специального эпистемологического статуса, который может быть придан предложению вне его роли в утверждении того «поля силы», которое представляет человеческое познание, и чья цель состоит в том, чтобы управиться с сенсорными излучениями.
  3. Не существует такой вещи как прямое знакомство с чувственными данными или значениями, которые могли бы придать незыблемость отчётам благодаря их соответствию реальности, независимо от их роли в общей схеме веры.
  4. Поэтому эпистемология и онтология никогда не встречаются, так как наши сомнения относительно того, какие объекты предполагать, не диктуется нашим знакомством ни с универсалиями, ни с единичностями.
  5. Тем не менее следует различать те части сети вер, которые выражают эмпирическую ситуацию, и те части, которые не делают этого, и онтология гарантирует, что мы можем детектировать это различие.

Если Куайн хочет утверждать (5) в той же степени, как и (1)–(4), он должен придать смысл различению «эмпирической ситуации» и «конвенции», которое не имеет связей с обычным инструменталистско-феноменалистским различением — различием между тем, с чем мы действительно знакомы, и тем, что мы «постулируем», чтобы управиться со стимулами. Единственный способ, которым он может это сделать, насколько я могу видеть, это просто указать элементарные частицы современной физики в качестве парадигмального случая «эмпирического» и объяснить, что смысл, в котором нет ничего «эмпирического» о значениях или верах, состоит в том, что относительно значения предложения или веры человека могут говорится различные вещи без всяких следствий по поводу движения этих частиц. Это тактика делает для него предпочтительной физику по сравнению с психологией, и, таким образом, его беспокойство по поводу «беспочвенного овеществления» является чисто эстетическим. Далее, она не будет работать. Потому что альтернативные, например биохимические или же альтернативные психологические теории, будут совместимы со всеми и только теми же самыми движениями одних и тех же частиц. До тех пор, пока не будет подлинной дедукции всех истинных номологических утверждений из законов физики (чего никто всерьёз не ожидает), не должно быть жалоб относительно интенций, жалоб, которых не может быть сделано о митохондриях 42.

Куайн вовлечён в эту трудную ситуацию через свою попытку сохранить взгляд, унаследованный им, подобно Селларсу, от Карнапа, а ещё ранее, от виттгенштейновского Трактата, согласно которому мир может быть «полностью описан» в экстенсиональном языке. Настоящим пугалом является не интенциональность, а интенсиональность, потому что только отсутствие представления в терминах истинностных функций в интенциональном дискурсе придаёт его предмету сомнительность большую, чем, скажем, несводимо биологический разговор о митохондриях.

Сводимость к разговору о частицах есть лишь прикрытие разговора о сводимости к дискурсу, характеризуемому истинностными функциями. Дело не в частицах, а в логической форме. Отсутствие ясных условий тождества для интенциональностей представляется несчастьем не потому, что это влечёт некоторую призрачность сущностей, но просто потому, что оно оставляет некоторые предложения неэкстенсиональными. Но если это так, тогда мы можем достичь целей Куайна без использования его средств. Мы делаем это, допуская, что мир может быть полностью описан в языке истинностных функций, и в то же время допуская, что отдельные части его могут также быть описаны в интенсиональном языке, и отказываясь от обидных сравнений этих двух видов описания. Сказать, что он может быть описан полностью, значит использовать понятие полноты, определённое в терминах пространственно-временной протяжённости, а не в терминах объяснительной силы или практического удобства.

Если бы мы могли не ссылаться на интенциональности, мы вряд ли могли бы совладать с миром, но мы все ещё могли бы — если бы оно того заслуживало — полностью описывать мир до мельчайших подробностей и даже делать точные предсказания о содержании любой пространственно-временной области с желаемой степенью детальности.

Способ применения этой точки зрения к словарю вер и желаний был подсказан Дэвидсоном, который переложил вопрос в терминах различения гомономных и гетерономных обобщений:

С одной стороны, имеются обобщения, чьи положительные примеры дают нам резоны для мнения, что обобщения могли бы быть улучшены дополнением различными оговорками и условиями, сделанными в рамках того же словаря, как и исходное обобщение. Такие обобщения указывают на форму и словарь законченного закона; мы можем сказать, что это гомономное обобщение.

С другой стороны, есть обобщения, которые при своей демонстрации могут дать нам резоны для мнения, что существует точный закон, но формулировка его может быть дана только при обращении к другому словарю. Мы можем назвать такие обобщения гетерономными.

Я полагаю, что большая часть нашей обыденной мудрости (и науки) Гетерономны. Это потому, что закон, который должен быть точным, явным и не имеющим исключений, возможен только в том случае, когда он выводит свои концепции из всеобъемлющей замкнутой теории … Убеждение, что утверждение гомономно, и корректируемо внутри своей собственной концептуальной области, требует, чтобы оно выводило свои концепции из теории с четкими составляющими её элементами…

Точно так же, как мы не можем разумно приписать некоторому объекту длину до тех пор, пока не имеем всеобъемлющей теории объектов данного сорта, мы не можем разумно приписать субъекту некоторую пропозициональную установку, кроме как внутри некоторого каркаса жизнеспособной теории его вер, желаний, интенций и решений 43.

Дэвидсон говорит, что психофизические законы имеют вид, подобный закону «Все эмеральды — зелановые (grue)». Они соединяют термины, взятые из различных словарей. Мы можем говорить об эмерозах и зелановости или же об эмеральдах и зелености, но не об обоих вместе (по крайней мере, если мы хотим полезной всеобъемлющей теории). Именно так мы можем говорить о действиях и верах или о движениях и нейронах, но не об обоих вместе. Но есть явный смысл, в котором в первом примере мы говорим об одних и тех же вещах, независимо от того, какое множество предикатов мы выбрали. Именно так, говорит Дэвидсон, дело обстоит в последнем примере.

Различие в словарях не есть различие между реальным и онтологически сомнительным, между фактическим и мифическим, но полностью параллельно различию между разговором о действиях наций-как-таковых и разговором о действиях министров и генералов или между разговором о митохондриях как таковых и разговором об элементарных частицах, из которых они состоят. Мы можем с пользой и вполне истинно говорить такие вещи, как «Если бы Асквит оставался премьером, Англия потерпела бы поражение», или «Если бы тут было чуть больше нейтронов, митохондрии не выжили бы», или же «Если бы мы вживили электрод в мозг в правильном месте, он никогда не воображал бы себя Наполеоном», или же «Если бы мы обладали эмерозами, тогда у нас был бы правильный оттенок зелёного цвета», но не можем (по крайней мере, на нынешнем этапе нашего знания) получить из таких Гетерономных наблюдений законы, являющиеся частями всеобъемлющих теорий. Мы и не нуждаемся, с другой стороны, в таких Гетерономных наблюдениях в качестве пограничной линии между онтологическими сферами — в частности, сферой фактического и сферой нефактического.

Если исходить из взглядов Дэвидсона на отношение между различными объяснительными словарями, то нет никакой причины для полагания того, что словари сами по себе склонны к формулировкам в терминах истинностных функций «описания истинной и окончательной структуры реальности» в таком аспекте, в котором интенсиональные словари не склонны к этому. Различие экстенсионального и интенсионального, как оказывается, имеет не больший философский интерес, чем различие между нациями и людьми: оно способно к подстреканию редукционистских страстей, но не способно к выдвижению специальных резонов для начинания редукционистских проектов.

Соображения Дэвидсона позволяют нам рассматривать интенсиональный словарь как ещё один в ряду словарей, позволяющих говорить о частях мира, которые на самом деле могут быть полностью описаны без этого словаря. Мы можем согласиться с интуицией Карнапа в отношении того, что движение чего угодно может быть предсказано на основании движения элементарных частиц, и если мы просто будем знать, как передвигаются все эти частицы, мы будем знать (хотя и без объяснения) всё, что имеет место, не добавляя утверждения, как это делает Куайн, о «безосновательности интенциональных идиом и пустоте науки об интенциях». Каждый словарь — в частности, физики элементарных частиц — может работать для каждой части вселенной, в то время как разговор о митохондриях, эмерозах, кабинетах министров и интенциях требуется то здесь, то там. Но различие между универсальным и специфическим не есть различие между фактическим и «пустым», и ещё в меньшей степени — различие между явлением и действительностью, или теоретическим и практическим, или природой и конвенцией.

Дэвидсон, однако, привязывает свой собственный проект к проекту Куайна совершенно неверным образом, когда говорит, что «гетерономный характер общих утверждений, связывающий ментальное и физическое, восходит к этой центральной роли перевода в описании всех пропозициональных установок и к неопределённости перевода» 44, а также, когда с одобрением цитирует замечание Куайна о том, что «тезис Брентано о несводимости интенциональных идиом гармонирует с тезисом о неопределённости перевода» 45.

Оба замечания предполагают, что отношения между утверждениями, предполагаемые переводами и бихевиористскими установками, являются особыми в некотором смысле, в котором таковыми не являются отношения между утверждениями о митохондриях и элементарных частицах. Оба замечания предполагают странную доктрину Куайна о «двойной» неопределённости перевода. Но если всё то, что я сказал, верно, несводимость всегда является просто несводимостью и никогда — ключом к «онтологическим» различениям. Есть много словарей в языке, в рамках которых можно ожидать получения всеобъемлющей теории, оформленной в гомономных обобщениях; и наука, и политическая теория, и литературная критика, и остальное будут, если позволят обстоятельства, непрерывно творить всё больше таких словарей. Отказаться от представления, что в лице философии мы имеем дисциплину, которая предохраняет нас против «безответственного овеществления» и систематизирует наши «сомнения об объектах, которые могут предполагаться», значило бы перешагнуть несводимость одним махом и, таким образом, судить о каждом словаре на основании одних лишь прагматических или эстетических соображений.

Критика Куайном попытки Карнапа отделить философию от науки есть как раз то, что нам нужно, чтобы понять, что нет такой дисциплины, и как раз то, что нам нужно, чтобы увидеть, что Geisteswissenschaften больше не должны быть wissenschaftlich, или онтологически более респектабельной, если окажется, что Брентано и Дильтей были не правы в своих утверждениях о несводимости. К несчастью, постоянная уверенность Куайна, что символическая логика как-то должна иметь «онтологические следствия», ведёт его к привлечению в обсуждении наших проблем переводов, интенциональности и «идеи «идеи» в большей степени, чем это нужно.

Я посвятил этот длинный раздел аргументации, согласно которой атаку Куайна на «истину благодаря значению» в качестве объяснения мнимо необходимых истин не следует путать с его атакой на «значения» как идеи в уме, идеи, которые определяют точность перевода таким способом, каким лингвистическое поведение этого делать не может. Первое и в самом деле является псевдообъяснением; не существует, по причинам, изложенным в «Двух догмах», привилегированных репрезентаций.

Но неприятие Куайном привилегированных репрезентаций привело его к недоверию в отношении всех репрезентаций, к недоверию к самой «идее «идеи». И всё же идеи в уме не больше и не меньше респектабельны, чем нейроны в мозгу, митохондрии в клетках, страсти в душе или моральный прогресс в истории. Ущерб от «идеей «идеи» в современной философии был связан с псевдообъяснением эпистемического авторитета посредством понятия «прямого знакомства» через «Умственный Взор» с такими ментальными сущностями, как чувственные данные и значения. Но это — эпистемологический ущерб, а не онтологический. Если я прав в своей критике Куайна (и в общей линии, проводимой в этой книге), единственный способ, которым можно причинить онтологический ущерб, состоит в блокировании дальнейших исследований, настаивая на плохой старой теории ценой новой хорошей теории.

Можно сказать, что интроспекционистская психология XIX века на короткое время поставила блок на пути к исследованиям, но даже если бы это было так, такое обстоятельство было бы совершенно отлично от утверждения, что Geisteswissenschaften не позволяет нам усматривать реальности, или что их сомнительные онтологии должны терпеться, исходя из практических целей. Урок эпистемологического бихевиоризма состоит как раз в том, что нет никакой «философской точки зрения» о переводе или интенциональности как об «онтологическом» предмете. Скорее, он помогает нам увидеть, что объяснительная сила есть там, где мы находим её, и что философская попытка отличить «научное» объяснение от «ненаучного» не представляется необходимой.

5. Эпистемологический бихевиоризм, психологический бихевиоризм и язык

В предыдущей главе я говорил, что эпистемологическая традиция спутала причинный процесс приобретения знания с вопросами об его обосновании. В этой главе я представил критику Селларсом Мифа Данности и критику Куайном понятия истины благодаря значению в качестве двух различных направлений развития этой более общей критики.

Если мы принимаем все изложенные критические материалы и, следовательно, отказываемся от понятия эпистемологии как поиска, инициированного Декартом, тех привилегированных тем в области сознания, которые являются критериями истины, мы в состоянии спросить, осталось ли что-нибудь у эпистемологии. Я утверждаю, что у неё не осталось ничего. Чтобы понять вещи, которые хотел понять Декарт — превосходство Новой Науки над Аристотелем, отношения между этой наукой и математикой, здравым смыслом, теологией и моралью, — мы должны обернуться вовне, а не вовнутрь, по направлению к социальному контексту обоснования, а не к отношениям между внутренними репрезентациями. Эта позиция поощрялась в последние десятилетия многими философскими направлениями, в частности, теми, которые шли от Философских исследований Виттгенштейна и от Структуры научных революций Куна. Некоторые из этих направлений будут обсуждаться в главах седьмой и восьмой. Но перед этим, однако, я буду обсуждать две попытки сохранить кое-что от картезианской традиции, попытки, которые заставляют нас сомневаться в нашей способности вообще отказаться от образа Зеркала Природы.

Первая из этих попыток — это восстание против логического бихевиоризма в философии психологии, приведшее к развитию объяснения поведения в терминах внутренних репрезентаций без всякой связи с обоснованием вер и действий. Я уже говорил, что если объяснение и обоснование разведены в стороны, нет причин возражать объяснению приобретения знания в терминах репрезентаций, и что такое объяснение может быть предложено без воскрешения традиционной проблемы «ума-тела». Но я полагаю, что защита такого объяснения против Райла и Скиннера может быть легко искажена и перейти в реабилитацию традиционной проблематики XVII века, и поэтому я посвящу пятую главу обсуждению такой защиты. Моя цель состоит в избавлении эмпирической психологии от остатков эпистемологии путём защиты её от виттгенштейновской критики и от одобрения сторонников Хомски.

Вторая попытка сохранить что-нибудь от картезианской традиции, которую я буду обсуждать, представляет усилия в недавней философии языка специфицировать то, «как язык зацепляет мир», таким образом создавая аналогию с картезианской проблемой, как мысль зацепляет мир. (Метафора зацепления (hook) представляет собой метафору, используемую реалистическими философами (например, не-прагматистами, не-виттгенштейнианцами) для описания того, что должен быть способен делать язык, а именно устанавливать жёсткие связи между субъектом и объектом, связи, которые не могут быть изменены дальнейшим лингвистическим их использованием. — Прим. авт.) Попытки использовать понятия референтов терминов и истины предложений для понимания проблем, которые мучили Декарта, обречены на провал, но сама программа такого толка весьма прельщает. Поскольку язык есть общественное «Зеркало Природы», а мысль — «личное», возникает впечатление, что мы могли бы переформулировать множество картезианских и кантианских проблем в лингвистических терминах и тем самым реабилитировать множество стандартных философских вопросов (например, выбор между идеализмом и реализмом). Я посвящу шестую главу различным усилиям по такой реабилитации, и буду доказывать, что семантика должна сторониться эпистемологии в той же степени, как и психология.

Поскольку как внутренние репрезентации, необходимые в психологическом объяснении, так и отношения слов к миру, необходимые в семантике для получения теории значения в естественном языке, рассматриваются как несущественные в вопросах обоснования, мы можем считать отказ от поисков привилегированных репрезентаций отказом от целей «теории познания». Нужда в такой теории в XVII веке объяснялась переходом от одной парадигмы в понимании природы к другой и, кроме того, переходом от религиозной культуры к светской.

Философия как дисциплина, способная дать нам «правильный метод поиска истины», зависит от нахождения некоторого постоянного нейтрального каркаса всех возможных исследований, понимание которого позволит нам увидеть, например, почему ни Аристотель, ни Беллармин не имели обоснования того, во что они верили. Ум как Зеркало Природы был ответом картезианской традиции на необходимость такого каркаса. Если не существует привилегированных репрезентаций в этом зеркале, тогда это больше не будет ответом на нужду в критерии при выборе между обоснованными и необоснованными утверждениями нашей веры. До тех пор, пока некоторый такой каркас не будет найден, отказ от образа Зеркала приводит нас к отказу от представления о философии как дисциплине, выносящей приговор науке и религии, математике и поэзии, разуму и чувству, находя для каждой из этих областей подобающее место. В главах седьмой и восьмой я займусь этой темой подробнее.

Деятельностная психология. Основные представители и идеи

Определение 1

Деятельностная психология – направление психологии, которое основывается на психологическом феномене, заключающемся в социальной деятельности.

Основные представители деятельностной психологии и их идеи

Первым из тех, кто сформулировал и дал определение данному термину был М. Басов. Чуть позднее его конкретизировал С. Рубинштейн в работе «Проблемы психологии в трудах К. Маркса. Он предложил тезис о том, что деятельность формируется сознанием. Спустя год его идеи подхватил А. Леонтьев и Л. Выготский, с которым его некоторые воззрения практически совпадали.

Перечень этих фамилий здесь по причине того, что Л. Выготский, С. Рубинштейн и А. Леонтьев увлекались и активно использовали в своих трудах творческое наследие К. Маркса. Но, несмотря на это, все они вполне самостоятельные исследователи, которые внесли свою лепту в развитие науки и философии. Например, Л. Выготский стал основателем культурно-исторического направления в философии, С. Рубинштейн представлял деятельностную психологию, А. Леонтьев также активно занимался развитием этого направления психологии.

Мыслители А. Огурцов и Э. Юдин деятельностную психологию понимают иначе и дают ей другое определение.

Определение 2

Деятельностная психология – это деятельность, которая имеет специфическую форму человеческого активного отношения в окружающему миру, в основе которой лежит целесообразное изменение и преобразование.

В то же время они довольно справедливо говорят о то, что «если основанием деятельности выступает сознательно сформулированная цель, то основание самой цели не может составлять саму деятельность, а находится за её пределами, в сфере человеческих мотивов, идеалов и ценностей, которые в определённой степени и детерминируются деятельностью, но в целом остаются в её границах». Открытым в данном контексте остаётся вопрос соотношения деятельности и того, что противостоит ей в качестве основной цели.

Философы, по природе своей много рассуждают о деятельности в целом, подразумевая, что она существует в некоторых разновидностях. Психологи располагают психологической деятельностью, которую никак нельзя отождествлять с экономической, политической или какими-то подобными. Психологи, которые работают в направлении развития деятельностной психологии, основывали свои исследования на «Капитале» К. Маркса, где говорилась об экономической деятельности, не принимая во внимание психологическую.

Замечание 1

Никто из последователей деятельностной психологии не смог адекватно объяснить отличия разновидностей деятельности.

Важнейшей составляющей теории К. Маркса был концепт абстрактного труда, который поставил психологов марксистской направленности в тяжёлое положение. Абстрактный труд скорее экономический, но не психологический феномен. Видимо, из-за этого его перенос в психологию из экономики невозможен.

Сложно представить и психологический аналог абстрактного труда. Не совсем понятно, насколько глубоко психологи понимали данную трудность. Они всего лишь придумали мнимый выход из данной ситуации, когда начали рассуждать об общественной деятельности, не принимая ко вниманию различия конкретной и абстрактной деятельности, которая ведётся по аналогии с различием К. Маркса конкретного и абстрактного труда. Но, согласно мнению К. Маркса, «не сознание людей определяет их бытие, а наоборот, их общественное бытие определяет их сознание». Все последователи и приверженцы идей марксизма следовали этому положению неукоснительно.

Нужна помощь преподавателя?

Опиши задание — и наши эксперты тебе помогут!

Описать задание

Подразумевалось, что само упоминание сознания является свидетельством психологического смысла его утверждения. На самом деле К. Маркс был уверен, что экономическое бытие является определяющим в экономическом сознании.

Воззрения А. Леонтьева

А. Леонтьев до конца своей жизни был верен идеям марксизма. Он является ярким примером неуклонного сторонника деятельностной психологии. Его теория заключалась в основных положениях:

  • Деятельность – это молярная, а не аддитивная единица жизни телесного, материального субъекта.
  • Деятельность невозможно рассматривать как изъятую из общественных отношений, из жизни общества. Общество является тем, что производит деятельность индивидов, из которых оно состоит.
  • Предметность – основная характерная особенность теории.
  • Потребности управляют деятельностью со стороны субъекта, при это они могут выполнять данную функцию только в случае, если они предметные.
  • Особый смысл для психологии составляет то, что внешняя деятельность – это основная форма человеческой деятельности, она же генетически исходная.

Явления развиваются следующим образом: деятельность людей посредством их взаимодействия с предметами, превращает природное в социальное, а оно, оказываясь на уровне сознания, становится психическим. Такая интерпретация не выглядит впечатляющей, в случае, если в исходном нет психического, то его образуется вопрос, как его получить внутри личности? Дорога от предметной деятельности на выходит за границы натурализма. Если опираться на предметную деятельность человека, то никаким образом нельзя найти, к примеру, ценности, а ведь они есть. Деятельность человека, определённо, составляет предмет психологии.

Замечание 2

Все предпринимаемые попытки в отношении определения концепта «деятельность» с точки зрения марксизма, не привели ни к какому успеху.

Решающим в данном вопросе является то, что деятельность не относится к конституирующим детерминирующим факторам. Сложность в том, что любая деятельность под определённым углом может рассматриваться как психологический феномен. В силу этого, нет ничего такого, что она могла бы определить.

Вполне логично говорить о деятельностной психологии и выделять два основных обстоятельства:

  • Субъект теории – человек.
  • Человек – это процессуальность.

Динамическим началом всего происходящего выступают принципы, которые отвечают за аксиологию теории, взятую как основание ценностей. Суть происходящего устанавливается принципами. В экономике это принцип максимизации нормы прибыли на авансированный капитал. В психологии – желаемая цель. В качестве примера, избавление от болезненных неврозов личности.

Интерпретировать смену одних психологических ориентиров другими можно, а вот их зарождение за счёт каких-то природных или предметных артефактов нет. Полагать иначе, значит, культивировать редукционизм, а он не является состоятельным.

Относительно сознания можно говорить о том, что его судьба не совсем радостная, как и в бихевиоризме, например, и в марксистской деятельностной психологии. Последователи бихевиоризма напрочь отказались от сознания, а марксисты сводили его к предметным факторам. Оба направления подразумевало использование представлений о состоятельности выражения процессуальности психических явлений. Однако абсолютизация и поведенческого, и деятельностного представления неправомерна, поскольку серьёзно искажается в данном случае концептуальное устройство психологической теории.

И бихевиоризм, и активизм не предусматривают наличие должной метанаучной базы. Правильность подхода заключается в выделении основополагающих концептов психологической теории, в первую очередь её принципов и законов. Заменять их на поведенческое или деятельностное неправильно.

Современный взгляд на деятельностную психологию

Исторически так сложилось, что большая часть отечественных психологов не наблюдают никакой альтернативы деятельностной психологии. Зачастую они говорят об основных положениях А. Леонтьева, при этом не ссылаясь на К. Маркса. Вследствие чего, от специфики указанной теории практически ничего не остаётся.

Замечание 3

Деятельностная психология имеет будущее. Но оно видится не как противостояние метапсихологии, а скорее, как её составляющая.

Интересен тот факт, что после перевода работ Л. Выготского и А. Леонтьева на английский язык, теория деятельности стала активно обрастать сторонниками и приверженцами в странах Запада. Сама деятельность определяется ими со стороны когнитивной психологии, американского прагматизма и конструктивизма.

Злободневная задача заключается в определение места деятельностной психологии в проблемном ряду психологических направлений. Она превосходит бихевиоризм по целому ряду положений. К примеру, она не отрицает реальность сознания и важное значение придаёт проблематике потребностей.

С другой стороны, деятельностная психология не лишена натурализма и социологизма. И это не даёт ей полного права претендовать на звание наиболее прогрессивно развитого психологического направления современности.

Основные выводы относительно деятельностной теории психологии

  • Своё развитие деятельностная психология получила благодаря марксистской экономической теории.
  • Исследователи психологии до сих пор затрудняются найти психологический аналог абстрактного труда.
  • Психологические концепты не могут быть сведены к предметной деятельности человека.
  • Деятельностное представление состоятельно как выражение процессуальности психологических явлений.
  • Встраивание деятельностной психологии в проблемный психологический ряд психологических направлений, на данный момент актуально и злободневно.

Врожденный механизм или приобретенный инструмент? Как объясняет устройство языка знаменитый лингвист Ноам Хомский и за что критикуют его теорию

Устройство языка по Хомскому: язык как инструмент мышления

В 1960-е лингвист и философ Ноам Хомский совершил революцию в науке о языке. В годы его молодости в лингвистике большой вес имел бихевиоризм: этот подход предполагает изучение внешних проявлений языкового поведения человека, без попытки заглянуть «внутрь» наблюдаемых явлений. Бихевиористов не интересовали внутренние мотивации языкового поведения: с их точки зрения, устройство естественного языка определяется не когнитивными особенностями человека, а внешней средой.

Хомский же утверждал, что устройство языка определяется прежде всего внутренними факторами — то есть, во-первых, когнитивным устройством человека, и, во-вторых, рядом его физиологических особенностей (например, устройством речевого тракта).

Как пишут теоретики языка Серджио Балари и Гильермо Лоренцо, позиция Хомского была интерналистской (делающей акцент на внутренних мотивациях) — в противовес экстерналистским подходам (делающим акцент на внешних мотивациях). Между прочим, среди экстерналистов можно найти и знаменитого советского психолога Льва Выготского, для которого язык был прежде всего частью культурного развития человека, а не биологического.

Сам Хомский неоднократно менял свои взгляды на устройство языка, хотя в целом они и оставались интерналистскими. Здесь мы рассмотрим самую новую «версию» устройства языка по Хомскому — она появилась в рамках его «Минималистской программы», существующей с середины 1990-х.

Читайте также

Что такое языковая сложность и как она связана с изучением языков

Человек, владеющий естественным языком, может произвести бесчисленное множество предложений, при этом все они могут быть поняты другими членами языкового сообщества. Предложения составляются из строительных блоков, слов — это значит, что они состоят из дискретных элементов. Иначе говоря, у людей должен быть механизм с особым свойством: на основе словаря с конечным числом элементов он может генерировать структурированные языковые выражения, передающие некоторую мысль, притом эти выражения могут быть любой длины, а их число потенциально бесконечно. Согласно Хомскому, в этом заключается Базовое Свойство человеческого языка.

Функция собственно языковой системы, по Хомскому, представляет собой ровно этот механизм. Языковая система сводится прежде всего к синтаксису, то есть к некоторому набору правил, по которым лексемы комбинируются друг с другом. Второй необходимый элемент системы — словарь, из которого синтаксический модуль «берет» лексические единицы (то есть слова).

Но сам по себе языковой модуль не может обеспечить производство и понимание речи. Необходимы дополнительные интерфейсы — промежуточные звенья, связывающие языковой модуль с другими биологическими системами человека. Существует два таких интерфейса: сенсорно-моторный и концептуально-интенциональный.

Языковой модуль генерирует абстрактные ментальные объекты — некоторые абстрактные иерархические представления, которые еще не являются «звучащими» предложениями. Сама по себе речь не иерархична — напротив, она линейна. Мы произносим звук за звуком, слово за словом. Поэтому нужен сенсорно-моторный интерфейс, который переведет абстрактные синтаксические структуры в линейную форму. В конечном счете они должны быть произнесены органами речевого тракта (если мы говорим о звучащей речи) или могут стать последовательностью жестов (в случае жестовых языков).

Но не стоит забывать, что с помощью языка мы прежде всего стремимся выразить (и сообщить) свои мысли. Поэтому языковой модуль должен быть соединен с концептуально-интенциональным интерфейсом, который, в свою очередь, связан с когнитивными системами, ответственными за мыслительные процессы.

Дизайн языка по Хомскому. Адаптировано из Berwick et al. 2013

Но как именно устроен собственно языковой модуль? В более ранних теориях Хомского он разбивался на подсистемы и был довольно громоздким. Сейчас Хомский предлагает считать, что «языковой орган» устроен максимально просто: он может производить с языковыми единицами всего одну операцию — соединение одного объекта с другим, по-английски MERGE. MERGE берет два аргумента и возвращает неупорядоченное множество: MERGE(x, y) = {x, y}. Иерархическая (асимметричная) структура возникает, когда функция берет в качестве одного из аргументов уже существующее множество: MERGE(z, {x, y}) = {z, {x, y}}.

Возникает вопрос: откуда, в таком случае, берутся сложные грамматические правила, если всё так просто? Почему по-русски нужно говорить «иду по дороге», но нельзя «по иду дороге», если можно соединить что угодно с чем угодно? Дело в том, что, во-первых, помимо синтаксической операции MERGE, у языкового модуля есть словарь, включающий в себя информацию о сочетаемости тех или иных слов.

Например, для слова «сказать» в словаре указана прежде всего его категория: глагол. Это уже означает, что с некоторыми категориями оно сочетаться не может: например, русские предлоги присоединяют только имена, но не глаголы. К тому же в словаре указаны селекционные ограничения этого глагола, а именно то, что он может присоединять (или выбирать) существительное. Например, можно произнести: «я сказал это слово». К тому же ряд ограничений на грамматическую структуру накладывается упомянутыми выше интерфейсами. В частности, выражение должно быть интерпретируемым на семантическом уровне: когнитивные системы должны «понять» его.

Таким образом, языковой модуль — это мостик между двумя интерфейсами: внешним сенсорно-моторным и внутренним концептуально-интенциональным. Внешний интерфейс отвечает за связь языка с внешним миром; внутренний — за связь языка с внутренними когнитивными структурами. При этом для Хомского принципиально, что языковой модуль более тесно связан с концептуально-интенциональным интерфейсом. Утверждается, что человеческая мысль тоже устроена иерархически — и за счет этого существует бесконечное число мыслей, подобно тому, как существует бесконечное число предложений, порождаемых языком. Сенсорно-моторный интерфейс, напротив, уничтожает иерархические структуры — схлопывает их до линейных. Образно говоря, из объемных объектов он делает фотографии — их проекции на плоскость.

Может быть интересно

Работа молчания: как недоговоренности помогают нам понимать друг друга

Это позволяет Хомскому сделать следующий шаг: он утверждает, что язык — прежде всего инструмент мышления, а не общения.

Или, как это формулирует лингвист Эран Асоулин, «основные механизмы языка не выражают уже сформированные мысли, а, напротив, позволяют людям думать мысли особого типа, которые недоступны существам, не имеющим подобных языковых механизмов» (перевод автора. — Прим. ред.).

У многих животных тоже есть мысли и язык, но он устроен принципиально иначе. «Грамматики» животных, в отличие от человеческих, не могут порождать бесконечное число «предложений»: скорее каждый раз они выбирают из заданного набора сигналов. Чтобы получить бесконечное множество предложений, нужна возможность производить иерархические структуры, подобные тем, которые производит операция MERGE.

Из-за отсутствия этой возможности, в частности, «грамматикам» животных недоступна рекурсия — возможность вкладывать одну и ту же структуру в саму себя неограниченное число раз. Как, например, в русском предложении: «Я знаю мальчика, который знает мальчика, который знает мальчика, который знает мальчика, который знает мальчика…» Эту цепочку можно продолжать до бесконечности — пока ваша рабочая память не заполнится и вы не запутаетесь в том, кто кого знает. Но это не ограничение языкового механизма как такового — скорее это более общее когнитивное ограничение.

В рамках рассматриваемого подхода общение (или экстернализация) — вторичная функция языка. В пользу такого интерналистского подхода к языку приводится ряд аргументов из различных областей, но здесь мы приведем только некоторые из них.

Прежде всего, утверждается, что язык устроен неоптимально с точки зрения коммуникативной эффективности. В частности, он допускает структурную неоднозначность для некоторых предложений: у одного и того же предложения может быть несколько прочтений. Как, например, в следующем английском примере:

John said Bill left yesterday. 1. Джон сказал, что Билл ушел вчера. 2. Вчера Джон сказал, что Билл ушел.

Два разных прочтения возникают из-за того, что в одной и той же поверхностной форме можно распознать две разные структуры. Наречие yesterday («вчера») может присоединяться как к глаголу left («ушел»), так и к глагольной группе said Bill left («сказал, что Билл ушел»). В первом случае получается интерпретация «Билл ушел вчера», во втором — «вчера Джон сказал».

Еще один аргумент, приводимый сторонниками Хомского, — это независимость языковой способности от способа экстернализации.

Полноценный человеческий язык может существовать в различных модальностях: звучащая речь, жестовые языки у глухонемых и даже тактильная модальность.

Более того, как пишет Эран Асоулин, в ряде случаев афазии (нарушения речи) затрагивают только способность производить речь, но не способность ее понимать или делать суждения о правильности тех или иных предложений. Иными словами, речь идет о проблемах с экстернализацией языка, но не о проблемах с собственно грамматикой. Впрочем, стоит отметить, что едва ли это утверждение касается всех типов афазии.

Критика Хомского: язык как инструмент общения

Как отмечается в работах самого Хомского, его взгляд на устройство языка едва ли является общепринятым. Например, лингвист Рэй Джекендофф, известный оппонент Хомского, утверждает, что «язык возник прежде всего в интересах общения и только во вторую очередь — в интересах мышления» (перевод автора. — Прим. ред.). Такие подходы можно считать экстерналистскими. Интересно также вспомнить, что Лев Выготский писал о языке и мышлении задолго до Хомского:

…развитие речи и мышления совершается непараллельно и неравномерно. Кривые их развития многократно сходятся и расходятся, пересекаются, выравниваются в отдельные периоды и идут параллельно, даже сливаются в отдельных своих частях, затем снова разветвляются. <…> Возвращаясь к развитию, следует сказать прежде всего, что мышление и речь имеют генетически совершенно различные корни. Этот факт можно считать прочно установленным целым рядом исследований в области психологии животных.

Л. С. Выготский, «Мышление и речь». Источник

Противники Хомского находят в его теории ряд слабых мест. Как отмечают Балари и Лоренцо, эта точка зрения предполагает, что язык — идеальный инструмент для выражения и структурирования мысли; но это явно не так, потому что в языке может быть много «излишеств». «Излишество» — такое явление в грамматике, которое ничего не вносит в собственно значение предложения. Например, можно считать, что согласование в русском языке является излишним. Рассмотрим простое предложение:

Аня заплакал-а.

Суффикс -а маркирует согласование с подлежащим. В этом примере он не добавляет никакой новой информации, а просто отражает на глаголе некоторый признак подлежащего (в данном случае род).

Читайте также

Теория «гав-гав» против теории «уф-уф». Эволюционная лингвистика — о том, как человечество научилось говорить и на что была похожа речь первобытных людей

Хоть согласование и «излишне» с точки зрения теории Хомского, едва ли оно бесполезно. Как раз напротив: Балари и Лоренцо утверждают, что согласование нужно, чтобы «усилить и стабилизировать вычислительную систему, которая лежит в основе обработки языковых выражений» (перевод автора. — Прим. ред.).

В целом, как отмечают Рэй Джекендофф и Стивен Пинкер, функции многих частей грамматики накладываются друг на друга, из чего и получается избыточность. Это характерно и для других когнитивных систем, в частности для восприятия глубины и удаленности предметов: часто сразу несколько механизмов позволяют адекватно оценить расстояние до объектов в поле зрения.

По всей видимости, эволюция предлагает несколько решений для одной и той же проблемы — в каких-то случаях они помогают друг другу, а в других одно решение может доминировать над другим.

Кроме того, Джекендофф и Пинкер отмечают, что иерархическая структура свойственна не только объектам естественного языка и не только мыслям в привычном понимании этого слова. Ряд человеческих способностей также задействует иерархические структуры: социальное познание, музыка, визуальная декомпозиция объектов по частям, формулирование сложных цепочек действий (вероятно, список неполон). В таком случае возможно, что сам язык — это своего рода интерфейс или «соединительная ткань» между более старыми системами, возникшая в ходе эволюции.

Слабое место теории Хомского также в том, что она оставляет за человеческим языком только одно уникальное свойство — возможность иерархической организации языковых выражений, и в частности рекурсии.

На самом деле, как показывают Джекендофф и Пинкер, есть гораздо больше свойств, отличающих человеческий язык от языков животных (в том числе приматов).

Например, приматов удалось научить различать фонемы по одному признаку, скажем, отличать |p| от |b| (глухая и парная звонкая). Это значит, что некоторые элементы языковой способности — во всяком случае, что касается понимания и порождения речи — существовали задолго до появления языка.

Но сама система понимания речи справляется с задачами гораздо более сложными, чем различение единичных фонем по одному признаку. Распознавание речи предполагает быстрое выделение слов из нечленимого звукового потока, несмотря на тысячи посторонних факторов (вплоть до фонового шума). При этом мозг учитывает индивидуальные особенности говорящего: застенчивая маленькая девочка звучит совсем иначе, чем взрослый мужчина с низким хриплым голосом. Более того: нейровизуализационные исследования показывают, что распознавание речи задействует иные области мозга, чем распознавание других звуков.

С точки зрения Джекендофф и Пинкера, язык — это эволюционная адаптация, возникшая для сообщения знаний и намерений. Причем эта адаптация состоит не в единичном нововведении, как предполагал Хомский, не в возможности иерархической организации абстрактных элементов. Напротив, речь идет о частичной специализации на многих уровнях (в том числе генетическом). То есть, как в случае с распознаванием речи, у приматов уже был некоторый набор девайсов, которые нужно было немного «докрутить», чтобы смог появиться полноценный человеческий язык.

Как бы там ни было, спор между экстерналистами и интерналистами до сих пор не закончен. Эти две теоретические позиции находятся в активном диалоге — и интересно, что иногда возникают промежуточные позиции, как, например, в уже упомянутой работе Балари и Лоренцо. По всей видимости, более мейнстримная позиция предполагает понимание языка как инструмента общения; но это не останавливает сторонников Хомского, которые разрабатывают новые аргументы в поддержку своей теории.

7 аспектов прикладного анализа поведения

Автор: Мария Пантелидес, MA, BCBA, LBA

Что такое прикладной анализ поведения?

Прежде чем понять 7 аспектов прикладного анализа поведения, нужно сначала понять, что такое прикладной анализ поведения.

Прикладной анализ поведения — это научный подход к обнаружению переменных среды, которые надежно влияют на социально значимое поведение, и к разработке технологии изменения поведения, которая является практичной и применимой (Cooper, Heron, Heward, 2007).

Проще говоря, одной из основных целей прикладного анализа поведения является выявление функционально приемлемого поведения, которое может повысить качество жизни человека. Это делается путем обучения соответствующему функциональному поведению и навыкам, а также путем сокращения проблемных.

Каковы 7 аспектов прикладного анализа поведения?

Хотя прикладной анализ поведения основан на научных методах, он основывается на 7 основных параметрах, которые впервые были изложены Бэром, Вольфом и Рисли в 1968 году в первом выпуске Журнала прикладного анализа поведения (JABA).

Все вмешательства в области прикладного поведенческого анализа подпадают под эти 7 основных параметров, которые описаны ниже, или определяются ими. В целом, эти 7 измерений составляют основу надлежащих вмешательств прикладного поведенческого анализа и поддерживают методы, используемые во время терапевтических сеансов.

  1. G-Обобщенность (также известная как обобщение) . Можно сказать, что поведенческое изменение носит общий характер, если оно оказывается устойчивым с течением времени, если оно проявляется в самых разных возможных средах и/или если оно распространяется на широкий спектр связанное поведение (Baer, ​​Wolf, Risley, 1968).Другими словами, поведение демонстрирует общность, когда обученное поведение переносится в другие контексты, а не только в среду обучения. Мы хотим, чтобы эти обучаемые модели поведения использовались в различных условиях, разными людьми и продолжали использоваться в будущем.
  2. E- Эффективный – вмешательства эффективны, когда они улучшают поведение в практическом плане. Если применение поведенческих техник не приводит к достаточно большому практическому эффекту, то это приложение не удалось (Baer, ​​Wolf, Risley, 1968).Вмешательство эффективно, когда оно изменяет поведение, которое оно стремится изменить.
  3. T- Технологический – Процедуры описаны четко и кратко, чтобы другие могли точно выполнять процедуры. Думайте об этом измерении как о рецепте — все шаги подробно расписаны, чтобы получить желаемый результат. Вы не сможете следовать рецепту, если в нем не указаны конкретные ингредиенты и размеры. То же самое касается и прикладных поведенческих аналитических вмешательств!
  4. A- Применяется – Изменение поведения применяется, когда оно улучшает и улучшает повседневную жизнь учащегося и тех, кто находится ближе всего к учащемуся (например,г., родителей, братьев и сестер, сверстников), путем совершенствования социально значимого поведения.
  5. C- Концептуально систематический – Вмешательства соответствуют принципам, продемонстрированным в литературе и исследованиях. Важно, чтобы практикующие врачи продолжали использовать методы, основанные на исследованиях, и избегали использования каких-либо упрощений в наших методах обучения.
  6. A- Аналитический – Использование данных для принятия обоснованных решений. Практик может показать, что всякий раз, когда он/она применяет определенную переменную, возникает поведение, а всякий раз, когда он/она удаляет эту переменную, поведение теряется (Baer, ​​Wolf, Risley, 1968).
  7. B- Поведенческий – Выбранное поведение также должно быть наблюдаемым и измеримым. Определив поведение, которое делает его легко наблюдаемым и измеримым, мы можем изучить его на наличие доказательств улучшения или отсутствия улучшения. Определяя поведение, специалисты-практики могут собирать данные и показывать изменения с течением времени.

Эффективность прикладного анализа поведения

Теперь, когда вы знакомы с 7 аспектами прикладного анализа поведения, вам может быть интересно, являются ли они эффективным средством лечения людей с диагнозом расстройства аутистического спектра.Прикладной поведенческий анализ привел к чрезвычайно мощным вмешательствам в таких областях, как образование, нарушения развития и аутизм, клиническая психология, поведенческая медицина, управление поведением в организациях, а также во множестве других областей и групп населения (Slocum, et al., 2014).

Использование 7 аспектов прикладного анализа поведения гарантирует, что вмешательства основаны на данных и поддерживаются исследованиями, что вмешательства эффективны и социально значимы для людей, а также что вмешательства тщательно отслеживаются для обеспечения последовательного прогресса или внесения изменений в вмешательства, если и когда это необходимо.Поскольку эти 7 параметров составляют основу прикладного анализа поведения, исследования продемонстрировали их эффективность, и исследования продолжают расти с каждым днем.

Прикладной анализ поведения основан на фактических данных, что означает, что этот метод обучения основан на эмпирических данных. Были проведены исследования и исследования, которые показали, что прикладной анализ поведения эффективен при лечении людей с диагнозом расстройства аутистического спектра. Это подчеркивает выбор методов лечения, основанный на исследованиях, и принятие решений о ходе лечения на основе данных, которые всегда были в основе прикладного анализа поведения.Как область прикладной анализ поведения продолжает развиваться и меняться по мере появления новых исследований и технологий.

Ссылки :

  • Бэр, Д.М., Вольф, М.М., и Рисли, Т.Р. (1968). Некоторые современные аспекты прикладного анализа поведения. Журнал прикладного анализа поведения, 1, 91-97.
  • Купер Дж., Херон Т. и Хьюард В. (2007) Прикладной анализ поведения, второе издание. Река Аппер-Сэдл, Нью-Джерси: Пирсон Прентис Холл.
  • Слокум, Т., Детрих Р., Вильчински С., Спенсер Т., Льюис Т. и Вулф К. (2014). Доказательная практика прикладного анализа поведения. Журнал прикладного анализа поведения, 37 (1), 41–56.
  • https://pro.psychcentral.com/child-therapist/2015/07/seven-dimensions-of-aba-applied-behavior-analysis-change-human-behavior-the-scientific-way/
  • https://www.letslearnaba.com/aba-terms/7-dimensions-aba/

 

Для получения дополнительной информации об АВА-терапии или о том, как мы можем помочь вашему ребенку, свяжитесь с Attentive Behavior Care сегодня.

7 Измерения прикладного анализа поведения | by Carlyle Center

На этой неделе мы более подробно изучим область прикладного анализа поведения, иначе называемого «АВА». 1968), которому должны следовать все практикующие врачи. Важно, чтобы индивидуальный план лечения имел цели, соответствующие этим 7 параметрам: 1) общий, 2) эффективный, 3) технологический, 4) прикладной, 5) концептуально систематический, 6) аналитический, 7) поведенческий.Конечная цель поведенческого аналитика состоит в том, чтобы добиться значимых изменений в своих детях и семьях, и чтобы эти изменения произошли в ситуациях, отличных от тех, в которых этому явно учили (например, в сообществе, в школе, с членами семьи и т. д.). Это существенное изменение может произойти, когда поведенческие аналитики используют 7 измерений ABA #getacab.

Ниже мы более подробно остановимся на каждом из вышеупомянутых семи измерений, чтобы помочь вам лучше понять каждое из них.

Общее

Когда поведение нацелено на изменение, это изменение не должно быть просто запрограммировано на то, чтобы оно произошло в данный момент или на короткое время после него. Изменение поведения, то есть навыки, приобретенные в ходе лечения, должны выдержать испытание временем. Более того, он должен сохраняться у разных людей и в разных средах после окончания лечения.

Часто АВА проводится в стерильных условиях или в более клинических условиях. Хотя программирование изначально происходит в этой обстановке, лечение должно быть разработано таким образом, чтобы оно отражало естественную среду человека.Поступая таким образом, мы помогаем гарантировать, что поведение обобщается в различных средах вне лечения и сохраняется во времени. Наилучшей практикой является наличие постоянного персонала во время лечения вашего ребенка, но у ребенка должен быть доступ к отработке приобретенных навыков с другими детьми и персоналом. Лечение не считается эффективным или успешным, пока не будет достигнута универсальность.

Эффективно

Цели должны отражать и быть актуальными для клиента и культуры его сообщества, но не менее важно, чтобы используемые вмешательства были эффективными.Важные вопросы, которые следует задать: «Работает ли вмешательство? «Вижу ли я, что данные идут в нужном направлении?» На эти вопросы можно ответить, регулярно отслеживая прогресс сбора данных и наблюдая за используемыми вмешательствами.

Технологическое

Вмешательство должно быть написано таким образом, чтобы в нем были четко и подробно описаны все компоненты, чтобы кто-либо еще мог его воспроизвести. Чтобы сделать это возможным, все методы, составляющие вмешательство, должны быть полностью идентифицированы и описаны.В качестве примера подумайте о своем любимом рецепте выпечки торта на Pinterest — он хорошо написан, прост для понимания и выполним. Настолько, что даже мой муж может это сделать!. Применение поведенческих аналитических вмешательств к отдельным лицам явно сложнее, однако оно должно следовать тем же правилам. Давайте представим, что описанное вмешательство трудно понять или написано нечетко; вероятность того, что все члены лечащей бригады проводят лечение одинаковым образом, невелика. Когда вмешательство в поведение является технологичным, вмешательство легко воспроизвести, а целостность лечения высока.

Прикладной

Термин «примененный» относится к внедрению АВА-вмешательств в общество после проведения исследований в лаборатории. Поведенческий аналитик должен сосредоточиться на этих принципах реализации ABA, чтобы изменить социально значимое поведение. Конкретные цели лечения, выбранные в качестве приоритета, основаны на его важности для человека и семьи человека. Социально значимое поведение каждого человека индивидуально для него и представляет собой навыки, которые позволят этому человеку легче и успешнее функционировать в своей среде.Чтобы вмешательство было социально значимым, оно должно приводить к значительным значимым изменениям, сохраняющимся с течением времени.

Например, если ребенок впадает в истерику из-за того, что не может эффективно сообщить о своих желаниях и потребностях, на что следует обратить внимание? Обучение ребенка тому, как эффективно сообщать о своих желаниях и потребностях, было бы социально значимой целью. Это немедленно повлияет на повседневную жизнь клиента, а также на жизнь тех, кто ежедневно взаимодействует с ребенком (члены семьи, учителя, друзья).При рассмотрении лечебных вмешательств команда всегда должна учитывать, насколько важным будет для клиента целевое изменение поведения.

Концептуально систематический

Сказать, что вмешательство является концептуально систематическим, означает, что вмешательство основано на исследованиях и представляет собой принципы прикладного анализа поведения. Важный вопрос, который следует задать: «Соответствует ли это вмешательство принципам, которые определили его эффективность, как определено в исследовании?»

Аналитик

Быть аналитиком означает рассматривать данные для принятия основанных на них решений, а это означает, что необходимо собирать данные о вмешательстве.При просмотре данных, если используемое вмешательство не показывает изменения/увеличения желаемого поведения, то изменение оправдано. Как только вмешательство изменено и данные показывают рост в желаемом направлении, мы можем доказать надежную взаимосвязь между нашим вмешательством и увеличением позитивного поведения. Это решает вопрос правдоподобности: достаточно ли используемое вмешательство и данные, показывающие изменение, для подтверждения надежной функциональной взаимосвязи?

Поведенческий

Поведение должно быть наблюдаемым и измеримым, чтобы его можно было изменить.Если мы можем наблюдать и видеть поведение, мы можем измерить его с помощью данных, а затем изменить его (Gilmore, 2019). Когда мы произносим термин «поведение», он должен означать не только «плохое» поведение, но также может быть уместным или желательным поведением. Поведенческие аналитики хотят усилить одни модели поведения и уменьшить другие. Также важно описывать «изменение поведения» с точки зрения того, как меняется жизнь ребенка, а не просто его поведение.

Понимание 7 аспектов прикладного анализа поведения и того, как он реализуется в соответствии с целями и программами вашего сына или дочери, поможет внести более значимые изменения и оказать большее влияние.

Цитирование

Бэр, Д.М., Вольф, М.М., и Рисли, Т.Р. (1968). Некоторые современные аспекты прикладного анализа поведения1. Журнал прикладного анализа поведения , 1 (1), 91–97. doi:10.1901/jaba.1968.1–91

Купер, Дж. О., Херон, Т. Е., и Хьюард, В. Л. (2007). Прикладной анализ поведения (2-е изд.). Колумбус, Огайо: Merrill Prentice Hall

Гилмор, Хизер. «Семь аспектов ABA (прикладной анализ поведения): изменение человеческого поведения научным путем. Размышления детского терапевта , 30 января 2019 г., pro.psychcentral.com/child-therapist/2015/07/seven-dimensions-of-aba-applied-behavior-analysis-change-human-behavior-the- научный путь/.

7 Параметры прикладного анализа поведения (ABA)

На протяжении многих лет методология лечения аутизма менялась, и показатели успеха колебались. Прикладной анализ поведения (ABA) был проверенным и надежным решением для тысяч людей с аутизмом на протяжении десятилетий.Принципы ABA основаны на 7 аспектах, которые являются основой обучения и устойчивых изменений. Когда эти 7 аспектов прикладного анализа поведения соблюдены и навыки закреплены, они становятся усвоенным поведением, которое может помочь человеку достичь большего успеха различными способами. Эта форма терапии помогает людям с аутизмом учиться, практиковать и сохранять навыки, которые могут помочь улучшить качество жизни. В Центре Пингри мы включаем ABA в наши программы, обучение и оборудование, чтобы лучше помогать нашим студентам.При таком внедрении мы видим самые высокие результаты личностного роста каждого человека.

Определение семи аспектов ABA

7 аспектов прикладного анализа поведения зависят друг от друга для успеха и внедрения набора навыков. Надежный план ABA должен использовать все 7 измерений, чтобы цель была достигнута. 7 измерений накладываются друг на друга, чтобы создать связный план понимания и обучения. Благодаря этим 7 дискретным измерениям, которые помогают людям осваивать и адаптировать новые навыки, применение прикладного поведенческого анализа при аутизме в раннем детстве особенно полезно.Семь измерений часто обозначают аббревиатурой GETACAB.

  1. Обобщение: Навыки могут быть перенесены из одной настройки в другую. Поскольку навыки изучаются в закрытой среде и с небольшим количеством инструкторов, важно, чтобы обобщение навыков было приоритетом. Когда навыки можно передавать из одной среды в другую и с разными людьми, это считается истинной мерой обучения.
  2. Действует: Вмешательства отслеживаются и оцениваются по мере их связи с целевым поведением.Когда поведение определено, важно убедиться, что цель связана с культурой сообщества и что обучение является ценным, эффективным и направлено в полезном направлении.
  3. Технологический: Процедуры четко и лаконично изложены для простоты использования другими. ABA наиболее успешна, когда вмешательства четко прописаны, так что разные люди, помогающие в процессе обучения, используют одни и те же стратегии. Это важнейший аспект обучения, который, если ему постоянно следовать, предлагает людям прочную основу для развития навыков.
  4. Подано: Выбирается социально значимое поведение. Приобретенные навыки с помощью ABA должны трансформироваться в здоровые поведенческие изменения дома и в обществе, чтобы добиться успеха. ABA практична из-за реальных преимуществ, которые она предлагает людям с аутизмом. Применимость к реальным потребностям — главная причина, по которой модальность работает так хорошо.
  5. Концептуально систематически: Вмешательства соответствуют принципам, изложенным в литературе. Еще одна причина, по которой ABA так ценна, — это постоянная приверженность научным открытиям, основанным на фактических данных.Эта приверженность принципам, изложенным в литературе, гарантирует, что люди, использующие методы лечения АВА, получат максимальную отдачу от своего опыта.
  6. Аналитика: Решения отслеживаются и сохраняются в базе данных. Целевое поведение и прогресс в достижении этих целей регулярно отслеживаются для обеспечения успеха. Если вмешательства не дают ожидаемых результатов, их необходимо переоценить, чтобы определить, какие изменения необходимо внести. Аналитическая часть ABA имеет решающее значение для обеспечения того, чтобы цели и поведение были актуальными, своевременными и активными.Это предотвращает стагнацию целей, когда вмешательства не работают. Это помогает практикующим врачам понять, что работает, а что может потребовать корректировки.
  7. Поведение: Целевое поведение можно наблюдать и измерять. Приверженность формированию наблюдаемого поведения делает ABA осязаемым, практичным процессом. Когда поведение можно наблюдать, а изменения отслеживать и контролировать, результаты поддаются измерению и, следовательно, основаны на фактических данных.

Как ABA помогает при аутизме

Люди с аутизмом получают пользу от ABA благодаря последовательности и вниманию к деталям, которые использует этот метод лечения.Часто наилучшие результаты для детей с аутизмом связаны с последовательными, измеримыми и логичными целями, которые помогают формировать долгосрочные переносимые навыки. Переносимый навык означает, что ребенок или подросток приобрел навык, который можно использовать дома, в обществе, в школе и со сверстниками. Именно этот тип методологии дал ABA такую ​​​​прекрасную репутацию для людей с аутизмом. Прозрачность — важный аспект ABA; родители, практикующие врачи и дети, участвующие в лечении, являются партнерами в этом процессе, и успехи очевидны и соответствуют потребностям реальной жизни.

Истории успеха

Центр обучения аутизму Кармен Б. Пингри с гордостью обслуживает детей и взрослых с аутизмом. Множество историй успеха, связанных с нашим учреждением, красноречиво говорит о приверженности программы передовым методам и доказательной терапии ABA.

Семьи, решившие присоединиться к этому центру, добились отличных результатов. Некоторые из семей Центра Пингри выразили признательность за отличные результаты и индивидуальные планы с учетом уникальных потребностей и сильных сторон каждого человека.Семьи также выразили благодарность программе за обучение способам реализации плана в домашних условиях для достижения большего успеха. Преданный, заботливый персонал в нашем учреждении привержен целям и прогрессу каждого ученика, и это показывает быстрый прогресс, которого многие дети могут добиться в этой обогащающей и поддерживающей обстановке.

Благодаря нашей приверженности индивидуальным целям каждого ученика соотношение учеников и учителей является оптимальным. Широкая индивидуальная поддержка и работа в малых группах гарантируют, что учащиеся удовлетворят свои потребности.Наш Центр обучения аутизму представляет собой веселую образовательную среду, безопасную и сострадательную для всех. Услуги варьируются от дошкольного возраста до подросткового и взрослого возраста, обеспечивая детей с аутизмом и их семьи приверженностью делу и стремлением к успеху. Родители поделились отзывами с некоторым удивлением, учитывая предыдущий школьный опыт. Они испытывают облегчение от того, что уникальные потребности их детей уважаются и удовлетворяются в последовательной и сострадательной манере.

Центр Пингри признает и поддерживает семьи, затронутые аутизмом, и предлагает индивидуальные планы ABA для развития навыков, которые будут длиться долго.

ВЫБОР И ОПРЕДЕЛЕНИЕ ЦЕЛЕВОГО ПОВЕДЕНИЯ

В ABA целевое поведение – это поведение, выбранное для изменения. Если родитель хочет, чтобы его ребенок научился есть вилкой, то «есть вилкой» — это целевое поведение. Точно так же, если учитель хочет, чтобы его ученик перестал бродить по классу, то целевым поведением будет «сидеть на стуле». Обычно мы, поведенческие аналитики, предпочитаем сохранять позитивный настрой.

Таким образом, вместо определения того, что человек не должен делать, мы определяем, что он должен делать.

Таким образом, было бы неуместно определять целевое поведение как «ребенок перестанет есть обед руками». Вместо этого лучшим определением было бы «ребенок будет есть вилкой». Это не только звучит более позитивно, но и упрощает сбор данных о целевом поведении и позволяет нам объяснить ребенку, что он должен делать.

Прежде чем поведение можно будет проанализировать, его следует определить четким, кратким и объективным образом. Поскольку мы будем собирать данные об успеваемости ребенка, полезно знать, что записывать, а что нет.Определение считается ясным, кратким и объективным, когда любой  может прочитать его и точно знает, что искать. Например, если мы попросим двух терапевтов записать количество истерик у вашего ребенка, но не дадим объективного определения истерики , очень вероятно, что два терапевта получат разные результаты. Однако если мы определим истерику как «плач, падение на пол и/или отказ делать то, о чем ребенка просили», то мы все можем прийти к единому мнению относительно того, что представляет собой истерика.В свою очередь, это делает сбор данных и мониторинг прогресса проще и точнее.

Но подождите, это еще не все. С этической точки зрения, поведенческий аналитик должен выбрать обучение социально значимому поведению. Социально значимое поведение – это поведение, приносящее непосредственные и долгосрочные выгоды человеку, который им занимается. Например, обучение 5-летнего ребенка с аутизмом алгебре, особенно если ребенок не приучен к горшку и регулярно занимается самоповреждающим поведением, вероятно, не будет тем, над чем мы хотели бы работать! Тем не менее, обучение ребенка использованию горшка принесет пользу ребенку сразу и в долгосрочной перспективе, а также сделает жизнь всей семьи более спокойной.

Компетентный поведенческий аналитик расставит приоритеты в поведении, выбранном для изменения. Родители и учителя нередко имеют длинный список поведенческих проблем, которые они хотят остановить, и длинный список навыков, которым они хотели бы научить ребенка. Но мы должны набраться терпения и начать с того, что принесет ребенку наибольшую пользу. Это означает, что в целом работа над коммуникацией предпочтительнее, чем что-то вроде «махания руками». Тем не менее, каждый ребенок индивидуален. Если взмахи руками действительно мешают ребенку учиться и общаться с другими, тогда можно разработать план вмешательства, чтобы помочь ребенку уменьшить это.И, как упоминалось ранее, программа ABA может иметь одно или несколько целевых действий. Все зависит от того, что лучше для ребенка.

Итак, давайте проведем небольшую викторину. Это хорошее целевое поведение?

Ребенок будет вести себя хорошо.

Ответ: Нет. Мое определение «хороших манер» может отличаться от вашего. Кроме того, о чем именно я буду брать данные? Лучшее определение было бы таким: «Ребенок скажет «пожалуйста», когда просит предмет, и «спасибо» после получения предмета.Таким образом, я могу записать, сколько раз ребенок использует эти фразы. И помните, по мере того, как ребенок учится, мы всегда можем добавить дополнительные критерии, например сказать «извините», прежде чем прерывать.

Просмотры сообщений: 69 012

Глава 16 Наблюдение за поведением, запись и написание отчета

Старая пословица «Если это не задокументировано, значит, этого не было» не соответствует действительности. Мы не записываем все, что происходит в нашей жизни, день за днем, час за часом.С нами происходит многое, чего мы не документируем. Однако в центрах содержания под стражей для несовершеннолетних, исправительных учреждениях для несовершеннолетних и учреждениях для взрослых, которые обслуживают молодежь, эта старая поговорка является не просто фигурой речи, это трюизм. Всеобъемлющая запись и написание отчетов, основанные на внимательном наблюдении за поведением и событиями, необходимы для проверки того, что что-то действительно произошло, и для записи подробностей события.

Цели

Есть два необходимых навыка для любого линейного сотрудника центра содержания под стражей для несовершеннолетних, воспитательной колонии для несовершеннолетних или учреждения для взрослых, обслуживающего молодежь: способность точно наблюдать за поведением и событиями и способность записывать их в четкой и понятной форме. лаконичная мода.Вновь нанятый персонал может иметь или не иметь эти навыки на должном уровне. Они должны пройти соответствующую подготовку для развития желаемого потенциала. Более того, нет никакой гарантии, что работник, осуществляющий непосредственный уход, каким-то образом самостоятельно приобретет достаточные навыки в этих областях.

Каждому непосредственному медицинскому работнику важно эффективно наблюдать и точно записывать эти наблюдения. Это также относится к начальникам смен, поварам, работникам ночной смены, консультантам программ и другому персоналу объекта, а также волонтерам и подрядчикам.В этой главе будет сделано следующее:

  • Определить цели наблюдения за поведением, записи и написания отчета.
  • Опишите навыки , необходимые для наблюдения, записи и составления отчетов.

Наблюдение

Наблюдение – это активный и непрерывный процесс. Наблюдение — это обучаемый и приобретаемый навык, который улучшается с практикой.

Зачем наблюдать

Сотрудники учреждения несут ответственность за присмотр за детьми, находящимися под их опекой.Надзор подразумевает наблюдение; наблюдение является основой наблюдения.

Ответ на вопрос «Зачем наблюдать?» молодежь в учреждениях может показаться простой, но на самом деле она сложна и многогранна. При рассмотрении этой сложности в следующих разделах выделены некоторые важные причины для наблюдения.

Прогноз.  Одной из функций центров содержания под стражей для несовершеннолетних, исправительных учреждений для несовершеннолетних и учреждений для взрослых, в которых размещается молодежь, является оценка и прогнозирование поведения подростка, разработка эффективного плана, учитывающего потребности в размещении, лечении и надзоре.Служба содержания под стражей, суд, службы пробации или социальные службы нуждаются в информации, поскольку они рассматривают стратегии, которые уравновесят потребности молодежи с потребностями общества. В исправительных учреждениях для несовершеннолетних и взрослых персонал должен использовать наблюдение, чтобы помочь установить цели лечения и обслуживания и определить прогресс в достижении этих целей, включая готовность к возвращению в общество.

Выводы. Суд по делам несовершеннолетних, агентства по трудоустройству, специалисты по лечению, освобождение или условно-досрочное освобождение и другие заинтересованные стороны, связанные с социальным, образовательным и эмоциональным развитием проблемной молодежи, нуждаются в достоверной информации об этой молодежи.Содержание под стражей несовершеннолетних или взрослых может быть возможностью для сбора информации, которая поможет сделать выводы об определенных проблемах, с которыми сталкивается молодежь. Опять же, качество этих выводов зависит от качества наблюдений, которые их подтверждают.

Изменение поведения. Несмотря на то, что заключение под стражу несовершеннолетних не является лечебным вмешательством, сотрудников исправительных учреждений часто просят работать с молодежью, чтобы добиться определенных изменений в их поведении. Эти изменения могут помочь определить готовность молодежи к возвращению в общество.Кроме того, во многих центрах содержания под стражей несовершеннолетних есть консультанты или социальные работники, которые несут ответственность за безопасную адаптацию подростка к длительному безопасному заключению, включая возможное помещение в исправительное учреждение для несовершеннолетних или даже в учреждение для взрослых. В исправительных учреждениях для несовершеннолетних и взрослых у молодежи есть индивидуальные планы лечения и обслуживания, которые включают цели и задачи, которые помогают определить готовность подростка к освобождению. Независимо от условий заключения, хорошее наблюдение дает доказательства того, что изменение произошло или не произошло, независимо от того, связано ли это изменение с достижением целей лечения или просто с усилением осознания подростком проблемного поведения и способности его исправить.

Решение острых проблем. Молодежь в заключении подвержена ряду факторов риска, которые могут привести к очевидным проблемам и неотложным потребностям, которые должны быть решены учреждением. Приемный, опекунский или медицинский персонал должен выявлять такие проблемы, как астма, туберкулез, венерические заболевания, неотложная стоматологическая помощь или другие медицинские потребности, а также опасения по поводу гигиены, дефицита образования (неграмотность) и эмоциональные проблемы (ПТСР). Сотрудники мест содержания под стражей должны сообщать о своих наблюдениях соответствующим врачам, администраторам и другим специалистам, чтобы обеспечить максимально быстрое решение критических проблем.

Эффективность. В качестве расширения процесса изменений наблюдение используется для оценки эффективности определенных стратегий вмешательства. Точное наблюдение становится свидетельством изменения поведения и предоставляет информацию, помогающую персоналу разрабатывать новые стратегии вмешательства.

Связь. Когда эксперты обсуждают характеристики компетентного персонала учреждения для несовершеннолетних, эффективное общение и последовательность персонала всегда являются частью этого обсуждения.Хорошее наблюдение улучшает качество общения между персоналом и между персоналом и жителями. Повышение точности и детализации общения персонала приводит к большей согласованности во взаимодействии персонала и резидентов.

Время вмешательства. Эксперты по управлению поведением подчеркивают важность точного выбора времени для стратегии вмешательства, чтобы добиться максимального изменения поведения. Наблюдение предоставляет необходимую информацию для улучшения времени вмешательства с проблемной молодежью.Благодаря хорошему наблюдению выявляются модели поведения, указывающие, когда вмешательство может быть наиболее эффективным.

Построение отношений. Чем больше человек знает о молодых людях, тем легче проявлять к ним интерес, разговаривать с ними и делиться тревогами. Хорошая наблюдательность в сочетании с эффективной системой общения помогает облегчить межличностное взаимодействие и построить отношения.

Самоконтроль. Внимательное наблюдение ведет к большей точности в наблюдении, что ведет к большей последовательности.Небрежное наблюдение побуждает молодежь к поведению, которое они обычно не совершали бы под пристальным наблюдением; хорошая наблюдательность побуждает молодежь вести себя надлежащим образом, особенно когда наблюдение за надлежащим поведением признается и эффективно подкрепляется.

Штатный контроль. При эффективной системе наблюдения жители с меньшей вероятностью будут действовать или плохо себя вести. Следовательно, сотрудники с меньшей вероятностью будут использовать репрессивные меры контроля, такие как предупреждения, угрозы или ограничения, для поддержания минимально приемлемого уровня поведения.

Как только конструктивный контроль со стороны персонала станет стандартным инструментом для поддержания приемлемого уровня надлежащего поведения, персонал может начать сосредотачиваться на поощрении такого поведения. Позитивное подкрепление — самая мощная стратегия для создания и поддержания безопасной и надежной среды учреждения. Трудность для несовершеннолетних и взрослых сотрудников исправительных учреждений и исправительных учреждений заключается в том, что они часто лучше умеют распознавать и определять ненадлежащее поведение, чем положительное поведение. (См. гл.14: Управление поведением)

Чтобы исправить этот недостаток, одно учреждение просит новых сотрудников полностью сосредоточить свое внимание на положительном поведении. Работая в условиях экономики жетонов, при которой молодежь может быть вознаграждена жетонами или баллами, которые можно обменять на поощрительные призы, новым сотрудникам предлагается определить и закрепить 50 подходящих моделей поведения в течение 8-часовой смены. Почти в каждом случае сотрудники отмечают, что это было поучительное упражнение. Это не только меняет их веру в то, что они должны ловить молодежь на плохом поведении, но и дает практику и повышает уверенность в выявлении и подкреплении надлежащего поведения.Если у них есть выбор реагировать на уместное или неуместное поведение, большинство людей предпочитают иметь дело с уместным поведением.

Поощряйте участие. Программы, которые предполагают пристальное наблюдение, создают понимание как у персонала, так и у резидентов, что участие и внимательность являются нормой. Поэтому сотрудники понимают, что они должны взаимодействовать с молодежью. Вовлеченная молодежь с меньшей вероятностью полагает, что лучший способ выжить в учреждении — ничего не делать.Они будут участвовать в запланированных программах и мероприятиях и сотрудничать с целями учреждения по повышению безопасности и навыков межличностного общения молодежи. Надлежащее наблюдение снижает склонность к институциональной пассивности как со стороны молодежи, так и персонала. Такая пассивность со стороны персонала исправительного учреждения может свидетельствовать о безразличии к работе и потребностям молодых людей, за которых они отвечают. Пассивность молодежи может отражать апатию к улучшению своего отношения и поведения.

Систематические взаимодействия. Хорошее наблюдение способствует лучшему взаимодействию между персоналом и жителями. Несмотря на то, что взаимодействия в институциональных системах поначалу могут показаться надуманными, в контролируемых и структурированных взаимодействиях есть некоторые преимущества. Благодаря такому взаимодействию персонал может создать более безопасную среду и улучшить отношения с молодежью.

Безопасность и защита. Хорошее наблюдение помогает создать безопасную среду. Информация о возможных нападениях, побегах или другом опасном поведении исходит от хороших навыков наблюдения.Понимание этой информации в правильном контексте может помочь персоналу своевременно вмешаться и предотвратить вредоносное поведение. Этот тип упреждающей стратегии повышает безопасность персонала и жителей.

Юридические и этические обязательства. Персонал имеет юридическое и этическое обязательство точно соблюдать как надлежащее, так и ненадлежащее поведение. Такие вопросы, как дальнейшее заключение, лечение и планирование размещения несовершеннолетних, дисциплина персонала или даже судебные разбирательства, зависят от точных наблюдений.Риск привлечения сотрудников к судебной ответственности или признания их виновными в судебном процессе может быть снижен, если сотрудники внимательно наблюдают за поведением и документируют его.

На что обратить внимание

Предметом наблюдения является поведение заключенного подростка. Это поведение отличается от вербального выражения и находится в центре внимания этой главы.

Категории невербального поведения, которым должен следовать персонал, называются кинесикой, параязыком, проксемикой, физическими характеристиками и контекстуальными факторами.

Кинесикс. Кинесика – это наука о движениях тела и мышц. Кинесика занимается значением этих телодвижений и движений мышц в условиях помещения, что, вероятно, является одной из самых четких форм невербального поведения.

Большинство людей легко распознают сжатые кулаки, выгнутые плечи, хмурый взгляд и сжатую челюсть как невербальные признаки агрессии, враждебности или гнева. Важно отметить, что умелый наблюдатель ищет модели поведения, характеризующие то, что типично для каждого жителя.Изменения в типичных шаблонах могут указывать на проблему.

Параязык. Параязык связан с вокальными качествами, влияющими на слуховые ощущения. Эти качества включают шепот, крик, акцент, тон голоса или дефекты речи. Эффективное наблюдение требует, чтобы сотрудники наблюдали за резидентами часто и достаточно долго, чтобы установить модели параязыка каждого подростка. Опять же, отклонение от отдельных шаблонов дает значимую информацию.

Проксемика. Проксемика занимается положением людей в окружающей среде и по отношению к другим. Всем знакомо понятие личного пространства, являющееся предметом проксемики. Другое релевантное невербальное поведение включает прикосновения и зрительный контакт.

Сотрудники Учреждения должны внимательно относиться к проблеме проксемики. Хотя прикосновения являются эффективным способом выражения чувств между персоналом и постояльцами, их следует делать осторожно и в соответствии с моделями поведения.Вторжение в личное пространство другого подростка или сотрудника часто рассматривается враждебно настроенной молодежью как неуместное прикосновение или как проявление агрессии.

Физические характеристики. Физические характеристики часто дают лучшее представление об успешной адаптации юноши к учреждению. Такие вопросы, как одежда и прическа и то, как молодежь предпочитает их носить; украшения, физические размеры, гигиена и татуировки многое говорят о человеке. В институциональной среде процесс приема намеренно навязывает соответствие.Например, в большинстве изоляторов жители должны носить институциональную одежду. Однако молодежь модифицирует даже свою форму. Они выражают себя и выделяются посредством такой модификации, которая наряду с базовой гигиеной и заботой о себе может указывать на приспособление, отношение и состояние ума юноши. Усилия молодежи по индивидуализации своей внешности могут отражать уровень уверенности, мятежности и ценностей этой молодежи или эмоциональные состояния, такие как депрессия, страхи и убеждения, реальные или воображаемые.

Контекстные факторы. Контекстуальные факторы — это физическая и социальная среда, в которой происходит поведение. Ключевым моментом здесь является «соответствие» или соответствие между физической и социальной средой. Последовательность между временем, местом, социальными обстоятельствами и поведением характеризует установку поведения. Соответствует ли поведение контексту, в котором оно проявляется?

Одним из примеров является похоронная служба. Многие виды поведения связаны с надлежащим поведением на похоронах. Было бы необычно увидеть кого-то на похоронах одетым в футбольную экипировку, в футболке команды и машущим рукой из пенопласта «мы номер один».Такое поведение заслуживает тщательного наблюдения, потому что оно не соответствует контексту.

Благодаря своему распорядку дня и процедурам центры содержания под стражей несовершеннолетних, исправительные учреждения для несовершеннолетних и учреждения для взрослых, в которых содержится молодежь, устанавливают определенные ожидания в отношении поведения в различных физических и социальных средах внутри учреждения. Таким образом, каждое учреждение охватывает несколько контекстов (образование, отдых, групповое консультирование, суд). Хорошее наблюдение помогает персоналу понять, соответствует ли поведение молодежи контексту.

Рано утром, подавая завтрак, один из поваров заведения заметил юношу, который хаотично двигался по комнате, громко разговаривал и смеялся, подкалывал и дразнил своих сверстников и игнорировал свою еду. Она заметила, что он был неопрятен и не расчесал волосы. Она знала мальчика как обычно тихого, робкого и послушного. Она сообщила о своих наблюдениях сотруднику. Тщательное расследование показало, что его мать дала ему метамфетамин во время визита накануне вечером.Наблюдения повара, как во время этого завтрака, так и во многих предыдущих случаях, предоставили важную информацию. Ее наблюдение было основано на изменениях в движениях тела мальчика (кинесика), его неконтролируемом и неуместном смехе (параязык), его физическом раздражении сверстников (проксемика), его неопрятном внешнем виде (физические характеристики) и его неспособности сесть и позавтракать. в соответствии с правилом удобства (контекстные факторы). Хорошим навыкам наблюдения может научиться каждый; для этого не требуется высшее образование.На самом деле хорошие навыки наблюдения должны рассматриваться как составляющая всех должностей в учреждениях, обслуживающих молодежь. Наш повар подал всем хороший пример.

Как наблюдать

Какие навыки связаны с хорошей наблюдательностью? Этот раздел представляет собой часть «как сделать» целей обучения. Хотя существует много разных мнений о том, что представляет собой хорошие навыки наблюдения, здесь основное внимание будет уделено четырем основным навыкам работников любого исправительного учреждения, обслуживающего молодежь: внимание, осведомленность, объективность и позиционирование .

Внимание. Внимание включает в себя сохранение бдительности к соответствующему поведению и сигналам в сенсорном поле — на расстоянии, которое человек может видеть и слышать. Человеческие существа способны обращать внимание на очень немногие из относительно тысяч раздражителей, которые их постоянно бомбардируют. Таким образом, внимательный сотрудник должен выбрать и сосредоточиться на соответствующих раздражителях. В большинстве случаев внимание напрямую связано с умственной и физической активностью сотрудника.

Работа в учреждении — напряженная работа.Работа с проблемной молодежью и нехватка ресурсов могут создавать трудные ситуации для персонала, что часто приводит к искушению употреблять алкоголь или наркотики как средство расслабления или снятия напряжения. Профессии ювенальной юстиции и исправительных учреждений созрели для проблем со злоупотреблением психоактивными веществами, которые серьезно ограничивают внимание и бдительность.

Сменная работа может нарушить режим сна сотрудника и часто мешает его или ее личной жизни, усугубляя стресс на работе. Кроме того, когда сотрудник работает сверхурочно, ему еще труднее достаточно отдохнуть.Чрезмерная усталость от продолжительной работы и потеря сна делают сотрудников менее бдительными и бдительными.

Национальное партнерство по делам несовершеннолетних (NPJS) рассматривает этот вопрос в своем Кодексе этики.[1] Обеспокоенная потенциальными угрозами безопасности жильцов и персонала, присущими условиям содержания под стражей, NPJS призывает специалистов по работе с несовершеннолетними «взять на себя ответственность за поддержание их физического и психологического благополучия, чтобы обеспечить оптимальный уровень безопасности и полезных услуг для молодежи». в их заботе.

В дополнение к угрозе безопасности, связанной с употреблением психоактивных веществ, молодые люди, выросшие со взрослыми, употребляющими психоактивные вещества и злоупотребляющими ими, узнают о проблеме злоупотребления со стороны сотрудника. Такое признание может привести к тому, что молодежь потеряет доверие к этим взрослым и станет считать их лицемерами.

Осведомленность. Умелый наблюдатель стремится понять человеческое поведение и индивидуальное взаимодействие с окружающей средой. Поскольку поведение обычно определяется целью, работник, который остается в курсе соответствующих фактов как о заключенной молодежи, так и о физическом окружении, максимизирует свою способность наблюдать, предсказывать и соответствующим образом реагировать на множество неожиданных ситуаций.

Осведомленность полностью зависит от желания и способности работника, осуществляющего непосредственный уход, получить больше информации о подростках, находящихся в заключении. Персонал может повысить свою осведомленность о каждом молодом человеке, находящемся под его или ее наблюдением, читая журналы отдельных случаев, психологические отчеты, а также юридические и социальные файлы (при их наличии). Персонал должен обсудить эту информацию и текущее поведение с персоналом предыдущей и предстоящей смены, а также с другими ключевыми игроками, такими как врачи, учителя и родители. Осведомленность возникает в результате активных усилий по получению информации о подростке, которую затем можно использовать для понимания или прогнозирования его или ее поведения.

Объективность. Весь сенсорный ввод должен фильтроваться через эмоции, ценности и прошлый опыт. Следовательно, объективность достигается только в том случае, если личные предубеждения не мешают способности воспринимать реальность. Персонал должен прилагать сознательные усилия, чтобы быть честным с самим собой и признавать свои пределы и ошибки. Однако с практикой и настойчивостью внимательный наблюдатель способен отбросить личные фильтры и смотреть на поведение профессионально, без предубеждений.Таким образом, нужно подходить к этой роли как к профессионалу, понимая, что работа заключается в содействии долгосрочному росту молодежи.

Предвзятые толкования просто так не исчезают. Необходимо практиковать объективность как наблюдательный навык. Практика происходит путем предоставления и получения обратной связи путем формальных или неформальных консультаций с руководителем или коллегами, которым доверяют. Чтобы быть объективным, сотрудники должны обсуждать свои чувства по отношению к подросткам, находящимся в заключении, их обиды и их поведение. Персонал должен открыто анализировать эти чувства в присутствии коллег или руководителей, способных распознавать личные предубеждения, которые могут помешать оказанию эффективной помощи.Чтобы стать более объективным, персонал должен взаимодействовать со сверстниками и должен работать над тем, чтобы стать более самопринятым и менее осуждающим или осуждающим. В дополнение к открытости для получения обратной связи от других, сотрудники должны быть готовы слушать без осуждения и смиренно высказывать свое мнение.

Позиционирование. Очень важно, чтобы персонал учреждения физически располагался таким образом, чтобы максимизировать возможности наблюдения. Персонал должен быть расположен так, чтобы вся молодежь была на виду, что в идеале достигается путем развития навыков активного наблюдателя.Участие помогает развивать здоровые отношения с молодежью, не выставляя себя охранником или сторожевым псом. И наоборот, сотрудники должны следить за тем, чтобы не быть настолько вовлеченными в простую деятельность, что они упускают из виду ответственность за наблюдение за поведением всей группы. Эмпирическое правило для позиционных навыков: «Вы не можете наблюдать, если вы этого не видите».

Чтобы развить навык эффективного позиционирования, многие инструкторы определяют поэтажные планы мест содержания под стражей и просят участников разместить сотрудников на наиболее стратегических позициях.Поскольку сотрудники берут на себя ответственность в учреждении, эти сотрудники должны делать то же самое в каждой зоне проживания или деятельности с более новыми коллегами. На самом деле полезно выполнять это упражнение в команде. Новые и младшие сотрудники должны консультироваться со старшими сотрудниками в отношении как рутинных, так и нестандартных действий или специальных действий, которые могут происходить только один раз. Должности должны быть частью планирования специальных мероприятий и мероприятий или реагирования на проблемы.

Электронное наблюдение. В дополнение к четырем навыкам наблюдения, описанным выше, в большинстве учреждений есть какая-либо система видеонаблюдения, которая может помочь в наблюдении за заключенной молодежью. Однако важно понимать, что камеры и системы видеозаписи не должны использоваться вместо непосредственного наблюдения. Камеры и системы записи являются полезными инструментами для подтверждения непосредственных наблюдений персонала. Видеозапись может предоставить полезную информацию при обзоре или расследовании инцидента или поведения молодежи.Досье может обеспечить защиту сотрудников, которых обманным путем обвиняют в неправомерном поведении, или служить в качестве надзора, помогающего обеспечить безопасность и защиту молодежи. Видеозаписи ни в коем случае не могут заменить письменное документирование сотрудниками своих наблюдений.

Запись

Почему важна запись

Запись информации в исправительных учреждениях для несовершеннолетних, исправительных учреждениях для несовершеннолетних и исправительных учреждениях для взрослых, в которых содержится молодежь, важна по двум основным причинам: документирование и передача информации.

Документация. Документация — это письменное сообщение, включающее сообщение, отправителя (автора) и получателя (читателя). Отправитель всегда должен знать о получателе при заполнении документации. Мы документируем, чтобы обеспечить надежную запись того, что произошло. Мы документируем, чтобы необходимая информация могла быть распространена среди сотрудников. И мы документируем, чтобы обеспечить безопасность молодежи и персонала. Документация поддерживает внутреннюю и внешнюю деятельность по обеспечению качества и, в конечном счете, безопасность и защищенность.Обеспечение качества включает в себя административный мониторинг инцидентов и действий сотрудников по устранению этих инцидентов. Сюда также входят проверки со стороны правительственных надзорных органов или других контрольных органов, таких как Американская ассоциация исправительных учреждений (ACA). (См. гл. 17: Обеспечение качества)

Документация содержит письменный отчет о событиях. Поскольку память ошибочна, а точность со временем ухудшается, лучше написать описание поведения как можно раньше. В некоторых учреждениях сотрудникам автоматически предоставляется свободное время после серьезного инцидента для заполнения документации.Общее ожидание состоит в том, что отчеты должны быть завершены до окончания смены сотрудника.

Совокупная информация из документации с течением времени может помочь в оценке эффективности программы и успеваемости отдельных резидентов.

Документация обеспечивает чувство ответственности. Зная, что поведение должно быть записано, сотрудники гораздо чаще обращают внимание на конкретное поведение и улучшают свои навыки наблюдения. Кроме того, жители быстро понимают, что персонал ведет полный учет их поведения.Таким образом, жители становятся более ответственными.

Одной из наиболее важных целей документирования является помощь персоналу в решении проблем, когда происходит серьезное, опасное или незаконное поведение. Документация служит доказательством того, что действие было предпринято. Это может быть решающим фактором, помогающим снизить ответственность сотрудников исправительных учреждений. Эксперты по правовым вопросам утверждают, что документация является самым важным вопросом в установлении добросовестной защиты.

Связь. Работа с несовершеннолетними в исправительных учреждениях — сложная работа, требующая эффективного обмена информацией между линейным персоналом, администраторами, медицинскими работниками, юрисконсультами, членами семьи и другими.Решения о молодежи хороши ровно настолько, насколько хороша информация, на которой они основаны. Таким образом, коммуникация является основной функцией документации.

Сотрудники, работающие с молодежью в учреждениях, обычно не имеют возможности ежедневно общаться со всеми своими коллегами. Письменное общение становится необходимым для обеспечения согласованности между сотрудниками и преемственности от одной смены к другой. Информация также может передаваться другим заинтересованным сторонам, таким как терапевты, адвокаты, сотрудники службы пробации и судьи.

Запись наблюдений также способствует постоянному совершенствованию наблюдения. Это дает сотрудникам базовую точку зрения, с которой они могут наблюдать за поведением резидентов. Его можно использовать для информирования нового персонала о вопросах и проблемах, затрагивающих отдельных жильцов. Таким образом, документация способствует согласованности программ, что является ключом к их эффективности.

Что записывать

Запись — это попытка ответить на вопросы Кто?, Что?, Когда?, Где? и Как? Этот простой подход помогает определить те вопросы, которые должны быть зафиксированы в письменной форме.В отношении списка этого журналиста необходимо сделать одно предостережение: заявлений о причинах поведения подростка (почему) следует вообще избегать. В обязанности персонала, осуществляющего непосредственный уход, не входит указание мотивов поведения подростка или определение его или ее намерений. Вместо этого эти вопросы должны быть переданы административному персоналу или обсуждению в команде под руководством квалифицированного сотрудника.

При ответе на шесть приведенных выше вопросов следует учитывать следующие рекомендации:

  • Кто
    • участвовал?
    • обнаружил инцидент?
    • был свидетелем инцидента?
    • ответил?
    • Какие действия предпринял
    • ?
    • Чем владел
    • ?
    • был уведомлен?
  • Что
    • случилось?
    • — жалоба юноши?
    • имущество было задействовано?
    • действий совершила молодежь?
    • были результатом этих действий?
    • Было задействовано
    • автоматических систем (сигнализация, автоматические спринклеры)?
    • было сказано?
    • Было найдено и собрано
    • улик?
    • использовалось оборудование
    • ?
    • оборудование или мебель были повреждены?
    • требуется последующее наблюдение?
  • Где
    • Инцидент произошел?
    • были найдены улики?
    • были обнаружены сотрудники и молодежь?
  • Когда
    • Инцидент произошел?
    • инцидент был обнаружен и о нем было сообщено?
    • прибыли разные сотрудники?
    • прибыла подмога?
    • инцидент взят под контроль?
  • Как
    • Инцидент произошел?
    • инцидент был обнаружен?
    • была получена информация?
    • произошло ли происшествие (случайно или преднамеренно-фактическое, нет мнений )?
    • вы объясняете действия, которые вы совершили (особенно если вы отклонились от политики агентства)?[2]

Требуемая документация определяется учреждением и может варьироваться в зависимости от типа учреждения и требований юрисдикции или головного учреждения.Тем не менее, большинство учреждений, обслуживающих молодежь, имеют некоторые основные требования к документации, которые часто включают в себя отдельные журналы и специальные отчеты об инцидентах. Кроме того, могут быть специализированные отчеты для конкретных типов объектов или конкретных видов инцидентов.

Планы лечения и отчеты о проделанной работе

Молодежные исправительные учреждения представляют собой безопасные долгосрочные интернатные программы после вынесения приговора, в которых молодые люди содержатся для обеспечения безопасности общества, пока они проходят лечение, чтобы подготовить их к возможному освобождению.Цели лечения и обслуживания четко определены в планах обслуживания и лечения . (См. гл. 15: Планы обслуживания и лечения). Эти планы могут быть разработаны врачом или междисциплинарной командой. Как правило, на объекте есть формат для таких планов. Прогресс в достижении целей планов должен регулярно документироваться. Планы обслуживания и лечения и отчеты о проделанной работе должны соответствовать тем же требованиям к написанию отчетов об инцидентах, которые обсуждаются ниже, в соответствии с предпочтительным форматом агентства.

В дополнение к специальным отчетам об инцидентах, которые заполняются при возникновении необычного события, учреждения, обслуживающие молодежь, должны составлять некоторую документацию ежедневно или посменно. Обычно требуются отдельные журналы, которые могут быть групповыми, индивидуальными или и теми, и другими.

Журналы групп

Журнал группы содержит общее описание группы или подразделения за определенный период времени. Эти журналы, как правило, заполняются в конце смены для записи проделанной работы, общего настроения группы и для обеспечения связи с предстоящими сменами.

Индивидуальные журналы

Индивидуальный журнал также заполняется через установленные промежутки времени, опять же обычно в конце смены, с той же целью. Но индивидуальный журнал предлагает более подробную информацию о каждом молодом человеке, чтобы сотрудники могли индивидуализировать услуги в соответствии с конкретными потребностями и планами молодого человека. Например, юноша мог вернуться с визита к родителям, во время которого они поссорились, или юноша мог получить неутешительные новости на судебном заседании.Важно передать эту информацию, чтобы приближающийся персонал мог надлежащим образом подойти и отреагировать на этого молодого человека и на группу в целом. Чтобы переход был плавным, может быть важно учитывать потребности и проблемы отдельных молодых людей. Хорошо написанные индивидуальные журналы информируют сотрудников об этих потребностях.

Персонал должен записывать, что другие сотрудники могут ожидать от резидентов. Последовательность означает, что сотрудники, которые наблюдают за молодежью в разные смены в течение дня или более, будут реагировать на проблемы единообразно.Для обеспечения этого в письменных сообщениях должно быть описано, что произошло, и, исходя из конкретных наблюдений, что, по мнению сотрудников, может произойти в будущем.

Записи

также важны для описания того, что другие сотрудники сделали, чтобы помочь молодежи. Частью ответственности за запись является отмечание подробностей поведения персонала.

Хорошие записи ясно показывают, какие взаимодействия или вмешательства были успешными, а какие нет. Записи — лучший показатель эффективности программы.

Заочный курс ACA для работников по уходу за несовершеннолетними предлагает несколько полезных критериев, которые могут помочь сотруднику заполнять записи в журнале четко, кратко и точно. Эти критерии представляют собой список тем, которые работники, оказывающие непосредственную помощь, могут использовать при составлении своих письменных сообщений, особенно в своих журналах. Ниже приведены критерии ACA с примерами каждого из них:

.

Связь: «Я говорил с Грегом о его криках и ругательствах.

Наблюдение: «Нейт шаркает ногами и смотрит вниз, когда я спрашиваю его о его визите к родителям».

Вмешательство: «Г-н. Карлсон и я физически задержали Патрика и забрали у него нож».

Обратная связь: «Доктор. Ричардс сказал, что нам нужно обратить пристальное внимание на Деррика после его последней угрозы самоубийством.

Специфика: «Ссора между Трейси и Пэм произошла в общежитии C в 16:00.м.”

Значение: «Хуан и Пит подрались в комнате отдыха в 10:00»[3]

Сотрудники учреждения имеют естественную склонность заполнять документы как можно быстрее. Они могут полагать, что это эффективно и позволяет им проводить больше времени с молодежью. К сожалению, они могут спешить, потому что хотят закончить порученную работу и оставить свою смену или потому что им просто не нравится заниматься бумажной работой. Когда отчеты заполняются слишком поспешно, возникают проблемы и ухудшается качество.Без исчерпывающей информации читатель не может принимать компетентные решения от имени молодежи или группы. Поверхностное заполнение журналов может указывать на пассивное сопротивление бумажной работе или на то, что персонал не считает это уместным или не ценит администрацию. Если линейный сотрудник сомневается в ценности своих отчетов, он должен сообщить об этом администраторам. Кроме того, администраторы не должны воспринимать отчеты о качестве как должное, а должны оставлять положительные отзывы, постоянно отслеживая содержание и качество.Плохо написанный журнал просто заставляет автора выглядеть непрофессионально. Писатель не хочет оправдывать небрежную работу, предоставляющую недостаточную информацию. Оформление документов может быть самым важным вопросом, помогающим сотрудникам защищать права задержанных молодых людей и защищать свою карьеру.

Перед окончанием каждой смены линейный персонал подразделения должен сделать письменные записи в личном деле каждого юноши. Одному линейному сотруднику регулярно удается быстро заполнять назначенные ему файлы и вовремя их выбивать.Его файлы обычно содержат информацию для следующей смены, например «GDNP». К счастью, его сверстники на следующей смене знают, что ГДНП означает «добрый день, без проблем», но уж точно не знают, что конкретный юноша делал в эту смену и как его поведение не привело к каким-либо проблемам. Деталей у них нет, и они не знают, были ли проблемы для персонала или для молодежи. Они не могли сказать вам, что было хорошего в этот день. Участвовала ли эта молодежь активно в запланированных программах и мероприятиях? Он обратился в суд и узнал, что его освобождают? Оставался ли он в своей комнате и избегал ли общения с персоналом или другими молодыми людьми? Если да, то может ли он быть в депрессии? А если так, и он пытается навредить себе, то хочет ли линейный сотрудник, который так метко написал «ГДНП», объяснить покушение администраторам, следователям, адвокатам или родителям этого юноши?

Отчеты об инцидентах

Инструкции по написанию отчетов об особых инцидентах применимы ко всей документации в учреждениях, обслуживающих молодежь.Однако, поскольку отчеты об инцидентах являются более формальными, автономными документами, они с большей вероятностью будут прочитаны другими. Несмотря на то, что персонал, осуществляющий непосредственный уход, обычно заполняет журналы отдельных случаев, любой сотрудник или другое лицо, присутствовавшее при происшествии, должно заполнить отчет о происшествии.

Для наших целей отчет об инциденте определяется как письменное изложение событий или информации, которую автор видел, слышал или исследовал, и обеспечивает постоянную запись этих событий или информации.В условиях содержания под стражей несовершеннолетних или взрослых отчет представляет собой постоянную запись инцидента, которую кто-то из уполномоченных может использовать в качестве основы для различных действий.

Отчеты об инцидентах имеют множество применений, например, для сопровождения в суд других документов из центра содержания под стражей несовершеннолетних, исправительного учреждения для несовершеннолетних или учреждения для взрослых, обслуживающего молодежь. Они могут дополнять отчеты и рекомендации органам по условно-досрочному освобождению несовершеннолетних в исправительных учреждениях для несовершеннолетних или в учреждениях для взрослых.Их могут запросить адвокаты, представляющие молодежь или агентство в судебном процессе. Органы обеспечения качества, такие как органы государственного контроля и внешние аудиторские организации, проверяют их на соответствие стандартам. Они могут использоваться для обоснования изменений в политике и процедурах. Они могут быть использованы для повышения безопасности на рабочем месте. Они могут использоваться для сбора статистики или другой важной информации. Их можно использовать для освежения памяти участников инцидента. Они могут использоваться для оценки работы сотрудника и потенциально инициировать дисциплину или дополнительное обучение.Использование отчетов об инцидентах при обучении и обучении персонала является полезной, основанной на фактических данных практикой. Плохо написанный отчет об инциденте заставляет автора выглядеть непрофессионально и может негативно отразиться и оказать неблагоприятное влияние на объект.

Отчеты о скрининге, оценке и мониторинге самоубийств

Скрининг, оценка и мониторинг самоубийств обсуждаются отдельно, поскольку они имеют важные и уникальные компоненты. Хотя к документации по предотвращению самоубийств применяются те же правила, что и к написанию отчетов об инцидентах, эти правила становятся еще более важными, когда речь идет о ситуациях, которые буквально являются вопросом жизни или смерти.

Оценка суицида рассматривается не как единичное событие, а как непрерывный процесс. Согласно окончательному исследованию Национального центра институтов и альтернатив, проведенному Линдси М. Хейс, молодежь может стать склонной к суициду в любое время, в том числе при первоначальном приеме, после вынесения решения, при возвращении из суда, после получения плохих новостей, после того, как пережила какое-то унижение. или отказа, во время содержания в изоляции, сегрегации или тайм-ауте, или после длительных периодов содержания под стражей.[5] Скрининг на суицид может быть частью скрининга при поступлении в медицинские учреждения или может использовать отдельную форму или процесс. Эта проверка должна, как минимум, включать следующие вопросы:

  • Был ли у подростка риск для здоровья, психического здоровья или самоубийства во время любого предшествующего контакта и/или заключения в учреждении?
  • Есть ли у офицера, осуществляющего арест и/или транспортировку, какая-либо информация (наблюдения за поведением, документация отправляющего агентства или учреждения, беседы с членами семьи), которая указывает на то, что в настоящее время молодой человек находится под угрозой с точки зрения медицинского, психического здоровья или самоубийства?
  • Пытался ли юноша когда-нибудь покончить жизнь самоубийством?
  • Думал ли когда-нибудь юноша о самоубийстве?
  • Лечился ли юноша в настоящее время или когда-либо лечился от психических или эмоциональных проблем?
  • Пережил ли молодой человек недавно значительную потерю (отношения, смерть члена семьи, близкого друга, работу, домашнее животное)?
  • Член семьи или близкий друг когда-либо пытался или совершал самоубийство?
  • Чувствует ли молодежь, что в ближайшем будущем нечего ожидать (выражает беспомощность и/или безнадежность?)
  • Думает ли юноша о том, чтобы причинить себе боль и/или убить себя?»[6]

Для выявления суицидального риска доступны несколько форм скрининга и оценки при приеме на работу, в том числе «Форма скрининга при приеме/Оценка риска самоубийства», «Оценка риска для несовершеннолетних» и «Инструмент скрининга молодежи штата Массачусетс — MAYSI-2».[7]

Содержание в исправительном учреждении для несовершеннолетних, в исправительном учреждении для несовершеннолетних или в исправительном учреждении для взрослых, где содержится молодежь, само по себе считается фактором риска самоубийства. Таким образом, всех молодых людей, находящихся в заключении, следует рассматривать как группу риска. Важно наблюдать за заключенными молодыми людьми на предмет суицидального потенциала на протяжении всего их пребывания в учреждении и документировать все наблюдения. «Другие вспомогательные средства наблюдения (например, замкнутое телевидение, компаньоны/наблюдатели и т. д.) могут использоваться в качестве дополнения к этим уровням наблюдения, но не в качестве их замены.[8]

Общение между персоналом, осуществляющим непосредственный уход, и другими специалистами в учреждении в отношении наблюдения за суицидальным потенциалом имеет решающее значение. Связь должна осуществляться между каждой сменой, во время смены, а также между линейным персоналом и административным и/или клиническим персоналом. Чтобы обеспечить обмен информацией, наблюдения должны быть записаны в специально отведенных формах и распространены среди всех соответствующих сотрудников.

Кроме того, сотрудники центров содержания под стражей для несовершеннолетних, исправительных учреждений для несовершеннолетних и исправительных учреждений для взрослых, которые обслуживают несовершеннолетних, должны документировать регулярные визуальные проверки несовершеннолетних, их статус, поведение или эмоции, а также другие наблюдения через требуемые промежутки времени.Эти проверки должны быть выборочными, а их частота должна основываться на предполагаемом суицидальном потенциале подростка и на требованиях политики учреждения по предотвращению самоубийств. Если установлено, что молодой человек подвергается неминуемой опасности и находится под постоянным наблюдением за суицидами, этот молодой человек должен находиться под наблюдением один на один на постоянной и непрерывной основе.

Завершение скрининга, оценки и мониторинга суицидов — это буквально вопрос жизни или смерти. Отсутствие точных записей может привести не только к дисциплинарным взысканиям сотрудников или судебному иску; это может означать смерть ребенка.(См. гл. 11: Психическое здоровье)

Электронные устройства мониторинга

Во многих учреждениях используются системы электронных жезлов, чтобы гарантировать, что проверки номеров проводятся в соответствии с требованиями. Эти палочки сканируют стратегически расположенные контрольно-пропускные пункты, расположенные рядом с жилыми комнатами и другими зонами в учреждении, где требуются проверки. Записанная информация сканирования затем загружается в электронном виде, где ее можно использовать для проверки своевременных проверок жителей, контроля за работой персонала и предоставления обратной связи администрации.Некоторые электронные системы мониторинга также позволяют персоналу вводить комментарии о своих визуальных наблюдениях за тем, что делает подросток (например, спит, сидит, ходит).

Завершение повторяющихся и частых проверок помещений может стать монотонным, и, к сожалению, человеческая природа может привести к тому, что даже добросовестные работники срезают пути. Электронные системы могут быть помощником для менеджеров и мотиватором для сотрудников службы безопасности, поскольку они требуют, чтобы сотрудники шли на контрольно-пропускные пункты в установленное время для необходимой вахты.

Однако следует подчеркнуть, что сканирование контрольно-пропускного пункта не должно заменять визуальную проверку юноши. Также должна быть письменная документация визуальных проверок, описывающая поведение и эмоции подростка. Если электронная система включает кодирование типичного поведения, от персонала может потребоваться только отдельное документирование необычного поведения или обстоятельств. Если электронная система записывает только сканирование, персонал также должен записывать свои наблюдения. Электронная система мониторинга должна рассматриваться только как дополнение к необходимым визуальным наблюдениям и записи этих наблюдений.Кроме того, требуемые проверки помещений должны быть выборочными и должны точно документироваться по мере их проведения, а не по плану. Использование бланков с предварительно напечатанным временем для проверки номеров подрывает цель поэтапных проверок.

Составление отчета

Каждое учреждение имеет уникальные требования к документации, а также отчеты и формы, разработанные для всего агентства. Эти отчеты могут включать такие вещи, как документация о необходимых проверках заключенной молодежи, отчеты об обыске, обязательное сообщение о подозрении на жестокое обращение с детьми и отсутствие заботы о них, а также периодические переписи.Отчеты должны соответствовать политике и процедурам агентства, а также законодательству штата. Однако основные правила составления отчетов об инцидентах, обсуждаемые в этой главе, в равной степени применимы ко всем типам отчетов.

Как обсуждалось выше, отчеты об инцидентах — это автономные документы, которые можно использовать для многих целей. Они могут быть прочитаны сторонами внутри объекта и внешними заинтересованными сторонами. Важность хорошо написанного отчета об инциденте или другого необходимого отчета невозможно переоценить. Качественные отчеты

  • Написано простым английским языком.
  • Точно и конкретно.
  • Факт.
  • Цель.
  • Своевременно.
  • Завершено.
  • Краткий.
  • Хорошо организовано.
  • Очистить.
  • Грамматически правильно.
  • Без жаргона и сокращений.
  • Разборчиво.
  • Конфиденциально.

Простой английский

Отчеты должны быть написаны простым английским языком. Поскольку цель записи и написания отчета состоит в том, чтобы задокументировать и сообщить о наблюдениях, заявления должны быть понятны другим.Нет необходимости впечатлять коллег своим словарным запасом. Избегайте сленга, цветистых терминов и психологического жаргона, чтобы добиться максимальной ясности. Никого не волнует, совершает ли юноша «повсеместное обонятельное нападение», но стоит отметить, что у юноши есть запах тела.

Точный и конкретный

Отчет может содержать фактические ошибки из-за неполного сбора фактов или простых опечаток. Сначала это может не вызывать проблем, но может преследовать работника позже, если молодой человек подаст жалобу или, что более серьезно, если отчет станет частью судебного процесса.В отчет не следует включать информацию, которая не была признана точной. Точность также подразумевает специфичность. Расплывчатые ссылки дают читателю мало информации и вызывают интерпретацию. Конкретное описание поведения жителя более полезно для читателя, чем ярлык или обобщение. Например:

Неясно: Бобби был ранен в драке.

Конкретно:  Джонни сначала толкнул Бобби на пол лицом, и из носа Бобби сильно пошла кровь.

Фактический

Хороший отчет включает в себя утверждения, которые являются реальными и могут быть либо доказаны, либо опровергнуты. Выводы связаны с фактами в том смысле, что они являются выводами, основанными на рассуждениях. Выводы становятся верными, когда они подтверждаются фактами.

Вывод: Бобби плакал после судебного заседания, и за ним следует внимательно следить, если он склонен к суициду.

Факт: Бобби сказал мне, что он собирается покончить с собой, а не пойти в государственную школу.

Отчеты должны поддерживать предполагаемые выводы. Профессиональный и клинический персонал или группы могут делать гипотетические выводы о поведении резидентов. В противном случае неподтвержденные выводы не имеют большого практического значения в условиях учреждения. Предоставляя конкретные наблюдения за поведением, запись поддерживает вывод или другой вывод.

Цель

Хорошо написанный отчет должен быть честным и беспристрастным и не зависеть от мнения. Автору следует избегать использования слов, которые меняют тон отчета.Должны быть представлены все стороны истории, и ни одна из сторон не должна отдаваться предпочтение. Отчет может включать заявления вовлеченных сторон, но в отчете должно быть ясно указано, что эти заявления являются цитатами.

Своевременный

Записи должны заполняться своевременно, чтобы иметь максимальную ценность. Заполнение форм зависит от типа рассматриваемого документа (например, отчет об инциденте, журнал отдельных случаев). Однако цель состоит в том, чтобы предоставить конкретную информацию, необходимую для каждой формы, как можно скорее.Своевременность — постоянная забота. Документирование наблюдений в то время, когда информация свежа, а память находится на оптимальном уровне, повышает точность записи. Как правило, отчеты должны быть завершены до того, как писатель покинет смену.

Завершить

Хорошо написанный отчет посвящен тому, кто? Какая? Где? Когда? Как? Не оставляет без ответа вопросы. Автор должен подумать о том, как можно использовать отчет как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе. Если автор помещает информацию в отчет, ему или ей не придется полагаться на память.В конечном итоге отчет могут прочитать многие стороны, в том числе люди, которых автор, возможно, не учел при написании отчета. Помимо других линейных сотрудников, администраторов учреждения и клиницистов отчет могли читать и другие лица, такие как дисциплинарные органы, адвокаты, судьи, журналисты и даже общественность. Безопаснее включать в отчет фактические данные, чем опускать их и пытаться вспомнить позже. Это может поставить в неловкое положение писателя и агентство.

Краткий

Хотя мы только что подчеркивали необходимость написания полного отчета, это не исключает написания краткого отчета.Не опускайте важные детали, но используйте слова экономно. Отчеты должны быть краткими, лаконичными и содержательными. Документы должны представлять наиболее важную информацию наиболее эффективным способом с максимально возможной ясностью.

Хорошо организованный

У агентства может быть обязательный формат отчетов об инцидентах, которым должны следовать сотрудники. Если нет требований агентства к структурированию отчета, автор должен спланировать, прежде чем начать представлять информацию в логическом порядке. Часто простой хронологический порядок может работать хорошо.

Прозрачный

Хорошо написанный отчет однозначен и понятен. Несколько читателей должны иметь возможность прийти к одним и тем же выводам при чтении четко написанного отчета.

Неясно:  Когда начался бой, отряд был переполнен.

Очистить: В отряде было 25 молодых людей с номинальной вместимостью 15 человек.

Писатель может даже использовать диаграммы или наброски, чтобы проиллюстрировать то, что он или она описывает.

Грамматически правильный

Хорошо написанный отчет соответствует основным правилам грамматики, орфографии и пунктуации.Некоторые важные рекомендации, которым необходимо следовать, включают:

Пишите от первого лица. Написание от первого лица при обсуждении роли и действий автора облегчает понимание отчета. Использование третьего лица в этом случае является более формальным и менее приемлемым.

Пишите в прошедшем времени. Инцидент произошел в прошлом, и отчет будет понятнее, если будет написан таким образом.

Избегайте выразительных форм. Сказать: «Я выполнил проверку своей комнаты», а не просто сказать: «Я завершил проверку своей комнаты», предполагает, что писатель пытается оправдать свое поведение, и может вызвать вопросы о том, действительно ли что-то произошло.

Всегда используйте антецеденты для местоимений. В отчете должно быть четко указано, к кому или к чему он относится. Местоимения должны согласовываться со своими предшественниками в числе (единственном или множественном числе). Смит и Бобби поссорились, и он начал кричать», оставляет читателя неуверенным в том, кто кричал. «Карлос бросил мяч в другую группу молодежи, и они начали драться» не сообщает читателю, кто начал драться, Карлос и группа или просто другая группа молодежи.

Напишите правильно. Орфографические ошибки просто недопустимы. Если отчеты написаны от руки, составитель должен использовать словарь, чтобы убедиться в правильности написания. К счастью, во многих учреждениях сейчас есть компьютерные отчеты, и писатель может использовать функцию проверки орфографии. Автор все равно должен вычитывать отчет. Слово может быть написано правильно и не быть тем словом, которое имелось в виду составителем отчета (например, опустить букву «е» и написать «нас», когда имелось в виду слово «использовать»).Плохая орфография свидетельствует о небрежности и может означать, что другие аспекты отчета были заполнены небрежно. Плохая орфография может свидетельствовать об отсутствии образования, интеллекта и профессионализма.

Использовать активный голос. Писатель должен использовать активный залог, когда это возможно. Активный залог более прямой и эффективный. «Бобби включил пожарную сигнализацию» легче понять, чем «Пожарная сигнализация была активирована Бобби», и последняя версия добавляет дополнительные слова. Первая, активная версия лучше выделяет предмет предложения — Бобби.Пассивный залог имеет тенденцию преуменьшать значение лица, ответственного за действие. Составитель отчета должен изучить свои предложения, чтобы убедиться, что ясно, кто совершил действие.

Избегайте жаргона и сокращений

Каждая профессия имеет свою уникальную терминологию или жаргон, что может сэкономить время при записи, но также оставляет вопросы у читателей. Некоторый жаргон также может повлиять на объективность отчета. «Мы относились к Бобби не иначе, как к любому другому преступнику». Слово «преступник» предполагает, что автор сделал предположение, что Бобби виновен.И, безусловно, преступник — это жаргон, который отражает непрофессионализм в официальном отчете. Аббревиатуры также могут сбивать с толку и неправильно пониматься читателем. Профессии, юрисдикции и учреждения имеют аббревиатуры, которые они обычно используют, и которые могут быть непонятны посторонним. Термин «GDNP» может не означать «добрый день, никаких проблем» для всех, кто читает запись в журнале. «Мы направили его в КМЗ на психиатрическую экспертизу» не говорит незнакомому читателю, куда был направлен молодой человек и было ли это направление для психологической или психиатрической экспертизы.Медицинский работник может использовать аббревиатуру «pt». для обозначения пациента, в то время как психиатр, работающий с детьми и молодежью, может использовать ту же аббревиатуру для обозначения родителя. Однако допускается использование общепринятых сокращений, таких как г-н, г-жа и д-р. Аббревиатура может использоваться, если она определена в отчете: «Национальное партнерство по делам несовершеннолетних (NPJS)». Полный термин следует использовать при первом использовании аббревиатуры.

Разборчиво

Отчеты должны быть разборчивыми.Независимо от того, насколько точным или полезным может быть наблюдение, оно не имеет ценности для других, если оно не записано разборчиво. В настоящее время на многих предприятиях требуется, чтобы отчеты генерировались компьютером. Помимо того, что печатные отчеты более разборчивы, они выглядят более профессионально. Они могут быть написаны на шаблоне, утвержденном агентством, что помогает обеспечить полноту отчетов. Использование компьютера может помочь выявить орфографические и грамматические ошибки, а также выделить жаргонизмы или сокращения, которые, возможно, потребуется исправить.Электронные отчеты могут быть быстрее и проще для заполнения. Если учреждение не использует компьютеры для создания отчетов или использует их только для некоторых типов записей, автор должен убедиться, что его или ее отчеты удобочитаемы.

Конфиденциально

Записи должны быть защищены от несанкционированного раскрытия. Чтобы защитить право каждого жителя на неприкосновенность частной жизни и предотвратить неправомерное использование документов, вся информация о жителях является конфиденциальной. Политика и процедура должны определять обстоятельства, при которых информация о резидентах может быть разглашена.Политика и процедура должны соответствовать законам штата, регулирующим конфиденциальность. Информация может быть раскрыта только с надлежащего разрешения. Хотя электронные записи могут иметь ряд преимуществ, они также подвержены нарушениям конфиденциальности, и агентства должны применять процедуры для обеспечения максимальной их безопасности, как и в случае с бумажными записями.

Обучение персонала

Все сотрудники центров содержания под стражей несовершеннолетних, исправительных учреждений для несовершеннолетних и исправительных учреждений для взрослых, в которых содержатся несовершеннолетние, должны пройти обучение по наблюдению за поведением, записи и написанию отчетов.Любому сотруднику может быть предложено задокументировать свои наблюдения посредством обязательной отчетности учреждения. Каждый сотрудник или другое лицо, присутствовавшее во время инцидента, должно заполнить отчет. Таким образом, все сотрудники объекта должны быть обучены основным навыкам наблюдения, требованиям к отчетности объекта и написанию отчета об инциденте. Это обучение должно происходить в рамках начальной программы обучения сотрудников агентства. Текущее обучение должно также быть сосредоточено на навыках написания отчетов и качественной документации.Администраторы должны быть готовы отвергать плохо написанные отчеты. Руководитель должен предлагать обратную связь, конструктивную критику, рекомендации и поддержку, чтобы помочь сотрудникам улучшить их письменную документацию. Обучение также должно касаться законов и политики конфиденциальности, обязательных требований к сообщениям о жестоком обращении с детьми и безнадзорности, а также других правовых и этических последствий наблюдения за поведением, записи и составления отчетов.

Заключение

В должностные обязанности сотрудников исправительных учреждений, предназначенных для несовершеннолетних, входит широкий спектр деятельности.Наука, стоящая за работой с проблемной молодежью, черпает свои принципы из различных дисциплин. Он сложный и междисциплинарный. Для компетентного выполнения работы необходимы различные навыки, включая наблюдение за поведением, запись и написание отчетов; всем этим навыкам можно научить и научиться.

Успешная работа с молодежью, независимо от условий учреждения, зависит от качественной информации, которая поддерживает проницательное планирование. Качественная информация позволяет персоналу отслеживать и корректировать ежедневные вмешательства с молодежью для достижения максимальной эффективности.Достоверная информация помогает персоналу осуществлять последовательную программу, которая одновременно снижает потребность в наказании. Для персонала, работающего в исправительных учреждениях для несовершеннолетних, основой достоверной информации является умение наблюдать за поведением, записывать его и составлять отчеты.

 

Каталожные номера

Firebelle Productions. 2006. «Написание эффективных отчетов об инцидентах». http://www.firebelleproductions.com/newsletters/ReportWriting2013.pdf.

Галлуцис, М., и Х.Франчек. 2002. «Оценка самоубийств среди несовершеннолетних: инструмент для оценки и управления рисками самоубийств среди несовершеннолетних, находящихся в заключении». International Journal of Emergency Mental Health 4, вып. 3: 181–199.

Гриссо, Томас и Ричард Барнум. 2000. Массачусетский инструмент для скрининга молодежи-2: руководство пользователя и технический отчет . Вустер, Массачусетс: Медицинский центр Массачусетского университета.

Hayes, Lindsay M. 1999. Предупреждение самоубийств в исправительных учреждениях для несовершеннолетних и местах содержания под стражей: Справочник по ресурсам. Саут-Истон, Массачусетс: Совет администраторов исправительных учреждений для несовершеннолетних.

Хейс, Линдси М. 2009. Самоубийство несовершеннолетних в заключении: национальный обзор . NCJ 213691. Вашингтон, округ Колумбия: Управление по делам несовершеннолетних и предотвращению правонарушений. https://www.ncjrs.gov/pdffiles1/ojjdp/213691.pdf.

Хейс, Линдси М. 2011. «Руководство по разработке и пересмотру протоколов предотвращения самоубийств в учреждениях для несовершеннолетних». Национальный центр институтов и альтернатив. http://www.ncianet.org/wp-content/uploads/2015/05/Guide-to-Developing-an….

Джепсен, Б. 1998. «Наблюдение за несовершеннолетними правонарушителями». (заочное обучение). Лэнхэм, Мэриленд: Американская исправительная ассоциация.

Национальное партнерство по делам несовершеннолетних. 2012 г. «Этический кодекс», http://npjs.org/wp-content/uploads/2013/01/NPJS-Code-of-Ethics.pdf.

Департамент исправительных учреждений штата Нью-Джерси. 2004. «Написание отчетов об исправлениях», План урока: 5.

 

Концевые сноски


[1] Национальное партнерство по делам несовершеннолетних, «Этический кодекс.

[2] Firebelle Productions, «Написание эффективных отчетов об инцидентах».

[3] Б. Джепсен, Надзор за несовершеннолетними правонарушителями (заочный курс), (Лэнхэм, Мэриленд: Американская исправительная ассоциация, 1998).

[4] Департамент исправительных учреждений Нью-Джерси, «Составление отчетов для исправительных учреждений», План урока, (2004 г.): 5.

[5] Линдси М. Хейс, «Руководство по разработке и пересмотру протоколов предотвращения самоубийств в учреждениях для несовершеннолетних» (Национальный центр институтов и альтернатив, 2011 г.).

[6] Hayes, «Руководство по разработке и пересмотру протоколов предотвращения самоубийств», 2.

[7] Линдсей М. Хейс, Предупреждение самоубийств в исправительных учреждениях для несовершеннолетних: справочник ресурсов,  (Южный Истон, Массачусетс: Совет администраторов исправительных учреждений для несовершеннолетних, 1999 г.); М. Галлуцис и Х. Франсек, «Оценка самоубийств среди несовершеннолетних: инструмент для оценки и управления рисками самоубийств среди несовершеннолетних, находящихся в заключении», ( International Journal of Emergency Mental Health 4, no.3, 2002): 181–199.; Т. Гриссо и Р. Барнум, Массачусетский инструмент для скрининга молодежи-2: руководство пользователя и технический отчет (Вустер, Массачусетс: Медицинский центр Массачусетского университета, 2000).

[8] Hayes, «Руководство по разработке и пересмотру протоколов предотвращения самоубийств», 3.

Четко и лаконично, без роботов – учебная лаборатория ABA

Брайан Камински, RBT, аспирант кафедры анализа поведения

briankaminski.org

Когда дело доходит до программирования ABA, дискретное пробное обучение (DTT) является очень популярной формой обучения.

При эффективном выполнении DTT обеспечивает способ быстрого развития навыков, поскольку инструкции ясны, последствия немедленны, а учащийся (должен быть) высоко мотивирован.

Однако аспекты DTT, которые делают его эффективным (а именно, повторение испытаний), если его не реализовать с точностью, могут фактически стать препятствием для обучения. Другими словами, если что-то запускается неправильно, оно запускается неправильно много раз.

Давайте рассмотрим один аспект DTT, который при неточном внедрении может привести к менее чем благоприятным результатам.

Предоставление инструкций / Указание SD

Когда новых поведенческих техник впервые знакомят с ABA, их часто учат (правильно), что инструкции должны быть четкими и краткими, особенно для начинающих.

Причина проста: мы хотим, чтобы наши дети уделяли внимание наиболее важной части инструкции. Как и все в ABA, мы начинаем с простого и расширяемся по мере развития навыков.

Пример) «Садись»

Непример) «Когда вы закончите играть в Трансформеров, я хочу, чтобы вы подошли сюда к столу и сели красиво и прямо с готовыми руками, чтобы мы могли начать наши математические факты.

Видите разницу?

Однако я думаю, что новые терапевты, стремясь быть ясными и краткими, часто разбивают инструкции на неестественные части.

Инструкции становятся монотонными и почти роботизированными — прямо противоположная форма языка, которую мы пытаемся привить нашим клиентам.

Как и любое обучение, развитие речи является побочным продуктом подражания. Работайте с одним клиентом достаточно долго, и, прежде чем вы это заметите, он уловит манеры и выражения, о которых вы даже не подозревали!

Последнее замечание. Я думаю, что терапевты с благими намерениями дают монотонные инструкции, потому что в какой-то момент им сказали, что словесная похвала («Хорошая работа, Тимми!») должна произноситься с большим акцентом и энтузиазмом.

Тоже верно.

Тем не менее, инструкции можно давать с акцентом и энтузиазмом, если словесная похвала произносится с ДАЖЕ БОЛЬШИМ акцентом и энтузиазмом!

Резюме:

  • Инструкции должны быть четкими, краткими и прямыми (особенно для начинающих)
  • Инструкции могут передаваться с интонацией и ударением
  • Когда хвалите, делайте ЕЩЕ БОЛЬШЕ интонаций и акцентов!
  • Инструкции не должны быть монотонными, механическими или произноситься неприятным тоном (задайте себе вопрос: «По мере развития языка моего клиента, как я хочу, чтобы он звучал?»)

Целевое поведение: определение и пример — видео и расшифровка урока

Характеристики

Целевое поведение — это любое поведение, которое было выбрано или «нацелено» на изменение.Целевое поведение должно быть положительным. Это означает, что целевое поведение должно быть сосредоточено на том, что вы хотите, чтобы ребенок делал, а не на том, чего вы не хотите, чтобы ребенок делал. Например, вместо того, чтобы говорить «Лео не встанет со своего места», подходящим целевым поведением будет «Лео останется на своем месте не менее тридцати минут».

Целевое поведение должно быть определено таким образом, чтобы его можно было наблюдать и измерять. Мы можем легко заметить, если Лео не на своем месте.Точно так же тридцать минут — это фиксированное количество времени, которое мы можем легко измерить. Четко определенное целевое поведение является ясным, кратким и объективным. Если эти три критерия соблюдены, то любой человек должен быть в состоянии прочитать целевое поведение и знать, что он ищет.

Точно так же любой человек должен уметь точно различать, что квалифицируется как целевое поведение, а что нет. Предположим, что целевое поведение — «Лео будет менее разрушительным». Что имеется в виду под «деструктивным», неясно.Означает ли это, что Лео выкрикивает ненормативную лексику, бьет своих сверстников, уходит из класса и т. д.? Если мы изменим целевое поведение на «Лео получит разрешение своего учителя, прежде чем выйти из класса», это прояснит, что именно является целевым поведением. Это делает сбор данных о целевом поведении и мониторинг прогресса Лео эффективным.

Целевое поведение должно быть социально значимым , что означает, что человек, участвующий в целевом поведении, должен получать от этого мгновенные и долгосрочные выгоды.Некоторые из способов, которыми целевое поведение может быть социально значимым, — это если оно соответствует возрасту человека, если оно актуально или если оно улучшает способность человека получать доступ к своему окружению.

В случаях, когда существует более одного целевого поведения, важно расставить приоритеты. Важно начать с поведения, которое принесет наибольшую пользу ребенку. Так как же расставить приоритеты в целевом поведении? Вы можете расставить приоритеты на основе:

  • Относительной опасности поведения
  • Как часто встречается
  • Как долго продолжается поведение
  • Допускает ли целевое поведение подкрепление
  • Может ли целевое поведение уменьшить негативное внимание
  • Насколько успешным может быть целевое поведение
  • Затраты на устранение целевого поведения

Дополнительные примеры

Существует несколько целевых моделей поведения, над которыми Лео может работать, получая прикладной поведенческий анализ.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.